— Четыре дня, — повторил Кремер. — Стоит мне только подумать, чем мы занимались эти четыре дня… Что там еще у вас есть? Кто из них это сделал?
— Нет, сэр. Относительно этого у меня нет ни малейшего представления.
— Это сделал сам Джарелл, А поскольку он был вашим клиентом, вы его разоблачили, но не хотите выдавать из-за вашей проклятой гордости.
Вульф повернулся ко мне:
— Арчи, сколько у нас в сейфе наличными?
— Три тысячи семьсот долларов крупными купюрами и около двухсот мелкими.
— Дай мне три тысячи.
Я отсчитал три тысячи крупными купюрами и вручил деньги Вульфу. Он зажал их в кулак и обратился к Кремеру:
— Пари состоит в следующем: когда все будет окончено и станут известны факты, вы признаете, что в этот час, в понедельник вечером, я не имел ни малейшего представления о том, кто убийца. Ставлю три тысячи против трех долларов. Тысячу против одного. У вас найдется три доллара? Мистер Стеббинс может быть свидетелем.
Кремер посмотрел на Стеббинса, потом перевел взгляд на меня. Я улыбнулся и сказал:
— Соглашайтесь. Тысяча к одному? Если бы мне такое выпало, я бы не отказался.
— Все вовсе не так забавно, как вам, Гудвин, кажется. Вы бы, конечно, выиграли. — Он снова устремил взгляд на Вульфа. — Дело в том, что я вас слишком хорошо знаю. Мне еще никогда не приходилось быть свидетелем того, как вы развязываете мешок и вытряхиваете из него все без остатка. В одном уголке вы непременно оставите что-то для себя. Если вы играете в открытую, если у вас нет клиента и вам никто не платит жалованье, зачем вам тогда нужны эти сведения о продвижениях джарелловской семейки?
— Чтобы поупражнять мозги. — Вульф положил деньги на стол и придавил их сверху глыбой нефрита, которой одна почтенная дама проломила череп своему супругу. — Одному богу известно, как они в этом нуждаются. Как я уже сказал, мне необходимо получить хоть крошечное удовлетворение. Вы верите честному слову?
— Верю, если у человека есть честь.
— А разве у меня ее нет?
Кремер выпучил глаза. Он был ошеломлен. Хотел было что-то сказать, но передумал. Очевидно, ему требовалось все переварить.
— Честно говоря, на этот вопрос мне трудно дать отрицательный ответ, — наконец вымолвил он. — Вы хитры, коварны, вы самый ловкий лжец из тех, кого я знаю, но, если меня попросят назвать хотя бы один совершенный вами бесчестный поступок, мне придется призадуматься.
— Очень хорошо, вот и призадумайтесь.
— Оставим это. Предположим, вы человек чести. Ну и что из этого?
— А то, что эти отчеты я попросил у вас всего лишь для упражнения мозгов. Даю вам честное слово, что у меня нет никакой информации, которую бы я от вас скрывал и которая бы пригодилась вам в связи с этими отчетами. Когда же я их изучу, вам станет известно все относящееся к делу, что буду знать я.
— Заманчиво звучит, — Кремер встал. — Уже собирался домой, а тут вдруг… Кто дежурит за моим столом, Пэрли? Роуклифф?
— Да, сэр.
Стеббинс встал.
— О'кэй, пора начинать. Пойдемте, Гудвин.
ГЛАВА XIV
Это произошло в десять двадцать вечера в понедельник. А в среду в шесть вечера, когда Вульф спустился из своей оранжереи, я, отпечатав последний график, начал раскладывать экземпляры.
На выполнение его распоряжения у меня ушло много времени по трем причинам.
Во-первых: городские и районные власти взялись за Джарелла лишь во вторник утром, к тому же каждого субъекта обрабатывали дважды, прежде чем результаты сообщались Кремеру. Во-вторых: Кремер раздумывал до самого полудня в среду, позволить или нет воспользоваться Вульфу этими материалами, хотя я был на сто процентов уверен в том, что он позволит, поскольку там не было ничего секретного с его точки зрения, плюс ко всему этому его мучило любопытство, что Вульф будет со всем этим делать. И в-третьих: когда мне все-таки дали разрешение взглянуть в протоколы допросов, пришлось изрядно попотеть, прежде чем я откопал то, что требовалось Вульфу, не говоря уж о моей обработке и перепечатывании.