Она, кажется, тоже готова рискнуть, потому что бросает:
— Найти работу? Не исключено. Хотя более вероятно, умрете с голоду.
— Так уж и умру! В крайнем случае пойду в посольство.
— Это уже что-то более реальное, — кивает дама и берег у меня сигарету.
Услужливо подношу ей зажигалку и, в свою очередь, закуриваю. Какое-то время мы оба молчим, одинаково довольные, она — что собрала свою маленькую информацию, я — что допрос окончен. Допрос — да, но не вопросы:
— Надеюсь все же, что вам хватит средств на один—два дня?
— О, на один—два дня — разумеется.
— И еще на один—два скоча?
— Конечно. Не стесняйтесь.
Она и не думает стесняться и продолжает наливаться до обеденного часа, когда кафе наполняется народом и даже потом, когда оно пустеет и мы остаемся одни. Закончив допрос, дама переходит к более общим темам, наводящим и на серьезные размышления, даже способствующим определенному философствованию. Но это не мешает ей через равные интервалы в пятнадцать минут говорить: «Деви, мальчик мой, ты что, не видишь, что мой стакан пуст?», а иногда вспоминать и обо мне, хотя я — что естественно для пьяницы на второй день запоя — значительно более скромен, чем моя визави.
Наконец, как и следовало ожидать, дама переходит от кардинальных вопросов бытия к теме любви, ибо что еще остается человеку в этом отвратительном мире, кроме любви. По этому поводу она признается — не без известной доли девического стыда, — что, в сущности, я ей не антипатичен, даже напротив, однако это еще ничего не значит, и пусть я не воображаю ничего, потому что у нее есть друг, постоянный друг, и что мне посчастливилось познакомиться с нею и сидеть за одним столиком только потому, что этот друг, настоящий друг, в данный момент находится вне Лондона, она не знает точно, где и с какой целью.
Время близится к пяти, я далеко не так пьян, как кажется, и достаточно ясно понимаю, что попал за столик — с некоторых пор она твердит, что я оказался за ее столиком, а не наоборот, — одной из тех особ, которых можно встретить во всяком вертепе средней категории, женщины весьма спорной и сомнительной молодости, экипированной с дешевым шиком и накрашенной с удручающей вульгарностью, что сочетается с претензией на некую непорочность, возможно, основанной на том, что этим дикарям с Балкан более всего и нравятся непорочные.
Время близится к пяти, но дама упорно продолжает буксовать вокруг мотива, что у нее есть друг, почти муж, но, на мое счастье, этого человека сейчас нет в Лондоне, а я непонятно почему, ей понравился с первого взгляда, несмотря на недопустимо пьяный вид, но то, что я ей понравился, еще не дает мне права воображать бог знает что и думать, что она из тех, кто караулит на улицах, потому лишь, что согласилась принять меня за свой столик и выпить один стаканчик за компанию; и секрет нашей столь неожиданной и быстрой близости заключается в том, что неизвестно почему я ей понравился, хотя, говоря между нами, я вовсе не представляю собой бог знает что, особенно в нынешнем состоянии. Словом, эта дама старается меня убедить, что она не проститутка, и я великодушно соглашаюсь с ней, чтобы не раздражать, хотя если она не проститутка, то я сам кентерберийский епископ.
— Кажется, пора сниматься с якоря, — осмеливаюсь предложить, когда маленькая стрелка часов замирает на пяти.
— Почему? — невинно спрашивает дама.
— Пора спать.
Это безобидное заявление она воспринимает как грубый намек на плотские утехи и не упускает возможности вновь уведомить меня, что у нее есть друг, даже в определенном смысле почти муж, после чего все же признается неохотно, что я действительно ей до некоторой степени симпатичен, и только по этой причине она, может быть, согласится позволить себе со мной небольшую интимность — в наше время кто этого не позволяет, — но не переходя границ, и вообще при условии, что я буду вести себя прилично, и это, естественно, означает, что я дам ей небольшую сумму взаймы: «Не воображайте, мой мальчик, что речь идет о таксе или о чем-то в этом роде», просто ее друг сейчас находится в Ливерпуле, а ей нужны деньги.
Лишь после этих последних объяснений с ее стороны и оплаты счета с моей стороны: «Раз вы все равно вытащили портмоне, неплохо бы, если бы уже сейчас вы дали мне двадцать монет, мой мальчик», — мы наконец оставляем кафе и выходим на воздух.
Ее зовут Кети, если верить кельнеру, который называл ее так с не слишком почтительной интимностью. Ее зовут Кети, и живет она совсем рядом, точнее, в маленькой гостинице на другом конце улицы. Во всяком случае, она приводит меня именно в эту гостиницу, и мы проходим, не останавливаясь, мимо окошка администратора, поднимаемся на второй этаж и оказываемся в комнате с плотно закрытыми занавесками и затхлым воздухом, насыщенным ароматом дешевого одеколона.