— Вы опять толкаете меня к интимной исповеди. А точнее, к признанию, что если я стал завхозом, то лишь потому, что человек на такой должности может иметь доходы, побольше, чем какой-нибудь профессор или, скажем, управляющий кабаре.
— Понимаю, дружище, понимаю, — кивает хозяин. — И честно говоря, когда я вас увидел, сразу понял, что хотя драться вы и не умеете, зато не лишены иных талантов. К сожалению, не могу вам предложить место, где можно воротить с большой прибылью. Не потому, что не хочу, просто у меня нет таких мест.
И так как я апатично молчу, словно не слышу его, он добродушно осведомляется:
— Надеюсь, я не очень вас огорчил?
— Вовсе нет. Но и вы вряд ли огорчены моим отказом. При нынешнем уровне безработицы место швейцара пустовать будет недолго.
— Угадали. И если меня что и беспокоит, то только ваша участь.
Логично было бы спросить, с каких пор и почему моя скромная персона занимает такое место в его житейских заботах, но подобный вопрос кажется мне нетактичным, поэтому я замечаю:
— Мою участь будет решать посольство.
— Да, конечно, — произносит рыжий, словно только сейчас вспоминает о варианте с посольством. — Должен, однако, заметить, что до него вам предстоит долгий путь…
— Вы знаете адрес?
— Приблизительно… Но это неважно. Важнее, что на этом пути всякое может случиться — с человеком, не имеющим даже паспорта…
— И все ж я готов, попробую рискнуть.
Он лениво поднимается и делает несколько шагов к письменному столу.
— Вы хорошо представляете себе размеры этого риска?
— Может быть, не совсем, — признаюсь я. — Но стоит ли раньше времени дрожать от страха, ведь все равно другого выхода у меня нет.
И поскольку аудиенция явно окончена, я тоже встаю с удобного кресла.
— В таком случае идите в посольство, — добродушно подбадривает меня хозяин. — Да, да, идите! И да поможет вам бог!
В знак прощания он поднимает руку, я вежливо киваю и направляюсь к двери, отмечая на ходу, что чувствую себя значительно лучше. Порция виски, две сигареты и отдых в удобном кресле заметно подняли мое настроение. Уверенным шагом я покидаю кабинет и попадаю в лапы горилл. Они, вероятно, предупреждены звонком шефа, потому что встречают меня в коридоре и подхватывают под руки.
— Внизу, ребята, внизу! — слышу за спиной добродушный голос рыжего. — Не нужно крови на лестнице!
* * *Снова вакса еще чернее и гуще, чем раньше. Такая густая и липкая, что едва ли я уже смогу выбраться на поверхность.
И боль. Во всех разновидностях и по всему телу — с головы до пят. У меня такое чувство, что из меня сделали отбивную и, неудовлетворенные этим, порезали ее затем на куски. Куски боли, сплетения боли, энциклопедия боли — вот во что превратили мое тело две гориллы, Ал и Боб, гориллы, смотря на которых легко увериться в том, что, во-первых, человек произошел от обезьяны, а во-вторых, что и обезьяна может произойти от человека.
Наверное, все было бы не так страшно, если бы я не сопротивлялся. Но я отбивался зверски и, кажется, несмотря на численное превосходство противника, сумел нанести ему немалый урон, за что, понятно, и заплатил с лихвой.
Сейчас я настолько увяз в ваксе, что кажется, уже никогда не открою глаза, чтобы увидеть наш бренный мир. И только страдание напоминает мне, что я еще не умер.
Вообще признаки жизни, насколько они имеются, сосредоточены внутри у меня, и называются они болью. Проходит время, много времени, неделя или год, пока я начинаю улавливать и некоторые признаки жизни и вне себя. Это два голоса, доносящиеся откуда-то с вершины:
— На этот раз, пожалуй, не выплывет…
— Выплывет, не бойся. Не сунешь гаду свинцовую пломбу — обязательно выплывет.
— Не выплывет. Ал. С ним кончено.
— Выплывает, Боб. Что гады, что собаки одинаково живучи.
Через неделю или год начинаю понимать, что второй голос был ближе к истине: кажется, я действительно возвращаюсь к жизни, потому что ощущения или, если хотите, разновидности боли, становятся все отчетливее Лицо так сильно распухло, что я не могу как следует открыть глаза, но все же ясно: глаза хотя бы на месте.
Очевидно, я подаю признаки жизни в неподходящий момент, надо мной тут же разгорается уже знакомый спор — выбросить меня из постели сейчас же или оставить толстеть. А еще через несколько дней наступает следующий этап.
— Это уже наглость, сэр! — заявляет здоровенный Ал, появляясь в дверях. — Мы уже достаточно вам прислуживали! Извольте ополоснуть морду и одеться Шеф ждет!