— Перст божий! — задумчиво повторил Мазарини.
— Воистину так! — гулко прозвучал голос Максимилиана-младшего. — Ибо, примяв все мучения, Равальяк не смог назвать своих сообщников, руководимый лишь перстом божьим. — И добавил многозначительно: — Недаром регентство матери малолетнего Людовика XIII королевы Марии Медичи после удара Равальяка привело к великой деятельности вашего предшественника его высокопреосвященства кардинала Ришелье, а вслед за ним и вашу высокую и незаменимую для Франции деятельность.
Мазарини мог бы усмехнуться, но лицо его осталось величаво спокойным, даже строгим.
— Не хотите ли вы оправдать в моих глазах злодейское убийство короля?
— Боже упаси, ваше светлое высокопреосвященство! — воскликнул Максимилиан-старший, укоризненно взглянув на своего спутника. — Но если бы вы выслушали все, что рассказывает наш глухой, по божьей воле «слышащий» без звуков разбойные слова злоумышленников, то пришли бы в священный ужас, подумав о средствах предотвратить готовящееся новое злодеяние на улице Медников.
— Воистину неотвратим перст божий, отцы и братья мои, — сказал наконец кардинал. — Нам известен былой дуэлянт и убийца Сирано де Бержерак. поднявший оружие против мирных монахов у Нельской башни, воспрепятствовав сожжению книг философа Декарта, осужденных буллой папы; нам известны и гнусные памфлеты Сирано де Берна-рака, направленные против нас и се величества благочестивом королевы Анны. Однако, восстановив в Париже справедливость, мы не сочли нужным преследовать его, ибо перст божий указал на него, и он волею небес был наказан.
— И все-таки, несмотря на это, ваше светлое высокопреосвященство, — вставил мрачно Максимилиан-младший, — он снова поднимает свою беспутную и облысевшую в больнице доктора Пигу голову.
— Я вижу, — усмехнулся Мазарини, — что ничто не скрыто от зоркого ока вашего высокого ордена.
— Ничто, ваше светлое высокопреосвященство, — подтвердил старший монах, опустив глаза.
— Потому мы и надеемся, что через вас, служителя короны и церкви, господь обрушит свою кару на обнаруженных нами преступников, — добавил басом младший монах.
— Ценю ваше усердие, братья по вере, — внушительно начал кардинал. — Передайте генералу вашего ордена наше удовлетворение, однако… высшие соображения, которые руководят сейчас его величеством королем Людовиком XIV, не позволяют нам схватить и бросить на эшафот упомянутых вами уже достаточно провинившегося Сирано де Бержерака и ловкого судейского Пьера Ферма, выгородившего убийцу-гугенота в судебном заседании Тулузского парламента и способствовавшего выигрышу иска грязных крестьян против высокородных господ…
Монахи переглянулись.
— Если вашим светлым высокопреосвященством руководят высшие соображения, то можем ли мы сообщить. о них генералу нашего ордена? — вкрадчиво спросил казначей монастыря св. Иеронима.
— Передайте брату моему, генералу вашего ордена, что ныне наступила пора милостей короля, которую нельзя омрачать хватанием кого-либо по указу короля, простившего и даже наградившего только что принца Конде, стоявшего во главе войск, препятствовавших возвращению его величества в Париж… Можно ли снизойти от имени нашего всемилостивейшего короля до подозрений начисто глухого, по вашему признанию, послушника и казнить какого-то стихоплета и судейского из Тулузы?
— Великая мудрость глаголет вашими устами, ваше светлое высокопреосвященство, — закатив вверх глаза, заговорил Максимилиан-старший. — Но что же посоветуете вы делать слугам вашим из нашего ордена, не услышанным в своем рвении предотвратить несчастье, нам, напрасно стоящим у двери, в которую ломятся убийцы?
— Не вы ли, отцы и братья по вере, упомянули о персте божьем? Велика милость святого в своей юности короля, но милость господня еще выше. — И кардинал многозначительно поднял палец. — Будем молить господа о помощи! Ибо вам известно, что все в его высшей власти, все случающееся на земле: будь то в давнюю Варфоломеевскую ночь или в печальный день на улице Медников, чего, надо думать, он не допустит ныне в Париже в милостивейшие дни Людовика XIV, — предостерегающе заключил кардинал. Монахи поникли головами.
— Истинно так, ваше светлое высокопреосвященство, — хором произнесли они. — Все в божьей власти.
— Все! — ясным, чуть повышенным голосом подтвердил Мазарини. — Решительно все во власти господней, даже… несчастные случаи в любом месте Франции, даже на той же улице Медников.
Монахи снова переглянулись и, низко кланяясь, не поворачиваясь спинами к кардиналу, пятясь вышли из его кабинета.