Грессер с болезненным любопытством выглянул в окно. Что видел в свой последний миг Уманцев? С большим трудом Грессер рассмотрел в ночной темени Медного всадника. За Николаевским мостом вспыхнул огненный зрак «Авроры». Голубоватый луч как бы прощупывал снарядные трассы будущих залпов.
Надо спешить!
День славы близился к концу.
Свой второй — запасной — наган Грессер извлек из служебного сейфа и вручил сыну.
— Стрелять умеешь?
— Папа! — обиженно воскликнул сын.
— Ну, ну… Я пошутил. Держи. Это мой подарок тебе по случаю начала новой флотской жизни. Андрей Павлович, у вас оружие с собой?
Павлов обескураженно похлопал себя по карманам:
— Вы знаете… С тех пор, как я сдал свое оружие в Кронштадте… По распоряжению судового комитета… С тех пор безоружен. Да и на что механику пистолет?
«Голубчик, — хотел было возразить Грессер, — сначала вы офицер, а уж потом — механик».
Но укором характера не исправишь. Да и к лучшему, если у Пазлова не будет револьвера. Как-то он еще поведет себя, узнав, что «Ерш» идет топить «Аврору». И потопит! Грессер не позволял себе сомневаться в удачном исходе дела. Главное, чтобы Павлов запустил дизель-моторы. А уж убрать какого-нибудь Митюху-часового — если, конечно, распропагандированная команда сочла нужным его выставить — он, капитан 2-го ранга Грессер, сможет сам: приказом ли, пулей ли.
Вдруг осветилось все — вспыхнули люстры, рожки и настольные лампы. И тут же под старинными сводами поплыло, грохоча, ломаясь, множась, эхо выстрелов.
Грессер, а за ним Вадим и Павлов выскочили в коридор, но чей-то окрик заставил их замереть на месте.
— Из кабинетов не выходить! Всем оставаться на местах! Оружие на пол!
В Адмиралтейство ломились матросы с винтовками. Они врывались в святая святых российского флота, где с петровских времен решались судьбы сотен кораблей и сотен тысяч нижних чинов. Бурная кровь ударила в думную адмиральскую голову. Генмор шел ко дну, как цусимский броненосец.
Грессер затравленно оглянулся — из глубины коридора уже смотрело вдоль кабинетных дверей тупое рыло «максима». Пулеметчик в бескозырке зычно гаркнул:
— Полундра! Кому говорю! По местам!
Оба офицера и кадет нехотя повиновались. Щека у кавторанга отчаянно дергалась. Кронштадт повторялся в самом худшем варианте — он настиг его вместе с Вадимом. Мысль Грессера работала с удвоенной энергией, — за себя и за сына. В соседних кабинетах громко хлопали двери, их обитателей уводили.
Вадим снял бескозырку, чтобы вернуть ленту на прежнее место. Он не хотел быть инкогнито перед лицом опасности.
— Стоп! — остановил его отец. — Достань наган и выводи нас с Андреем Павловичем под прицелом. Ты понял? Мы — арестованные, ты — конвойный.
Глаза юноши загорелись. Ну, конечно же, для него начиналась увлекательнейшая игра. Будет о чем рассказать в корпусе!
Так они вышли в коридор и пошли прочь от пулемета. Их не окликнули, не остановили. Грессер шел впереди, заложил руки за спину. Кавторанг выбирал дорогу, ибо только он один знал, что за ближайшим поворотом — ход на боковую лестницу. Сердце гулко отбивало шаги. И кавторанг томительно считал не то удары в груди, не то шаги по ковровой дорожке: «…Двадцать семь, двадцать восемь… Господи, пронеси! Двадцать девять… Если выберемся — закажу молебен. Тридцать… Тридцать один…»
На сорок втором шаге-ударе кавторанг свернул за угол и… столкнулся с Чумышом. Процессия сбилась, смешалась.
— С нами иди, с нами, Зосимыч! — сквозь зубы прошипел Грессер. Но кондуктор с круглыми от страха глазами не мог взять в толк, зачем ему присоединяться к арестованным.
Их заминку заметили.
— Эй, с наганом, веди сюда! — распорядился чей-то начальственный голос. Грессер навскидку выстрелил между мраморных колонн, откуда раздался приказ, и бросился, увлекая всех за собой на боковую лестницу. Он только на секунду оглянулся — где Вадим? Вадим бежал, отмахиваясь бескозыркой. Вслед за ним несся Чумыш. Последним скатывался по ступенькам Павлов.