Дубовая дверь во внутренний двор была заперта. Грессер навалился на нее всей тяжестью своего грузного тела и с острой тоской понял — не выбить, не открыть. Сверху топала еаэтогами погоня.
Чумыш со всей силой ударил плечом в дверь цокольного этажа, и она распахнулась. Бросились в нее. Теперь вел кондуктор. Подвальные шхеры он знал лучше всех. Ступеньки. Поворот. Еще ступеньки. Железная дверь с корабельными задрайками. В мгновение ока сбили стальные клинья — ржавый визг, затхлая темень, спасательная броня пожарной двери. Задраились. Дышали тяжело и часто. Механик чиркнул о стену спичку, посветил вокруг, и все с замиранием сердца оглядели глухие своды каменного мешка. Повсюду громоздились связки старых бумаг, дел, папок…
С той стороны рвали задрайки. Цокнула пуля — кто-то сгоряча попробовал прострелить железную дверь. До них донеслись голоса:
— Дыму бы подпустить. Враз бы вылезли.
— Бонбу под замок, и вся недолга.
— А пущай сидят! Часового поставить — и что твои «Кресты».
Спичка давно погасла, тьма стала еще гуще, Грессер отыскал плечи Вадима и слегка сжал их, прислушиваясь к голосам за дверью. Павлов дышал, как загнанная лошадь.
— Ваше благородие, дайте-ка мне спички, — обратился Чумыш к механику.
— Куда ж ты нас, старый черт, завел?! — задыхаясь, спросил Павлов.
— Вы меня зазря не чертите! Как завел, так и выведу. Ни одна крыса того не знает, что Чумышу ведомо. Спички дайте! — уже не попросил, а потребовал кондуктор. Полупустой коробок прогремел в темноте. Слышно было, как Чумыш что-то разгрыз, потом выяснилось — карандаш. Он поджег расщепленную половинку и посветил в дальнем углу их нечаянной камеры. Грессер, Вадим и Павлов нетерпеливо шагнули оледом. Кондуктор присел, и все увидели квадратную дубовую крышку с двумя ржавыми кольцами.
— Там, где у нас внутренний двор, раньше канал был, — пояснял Чумыш по ходу дела. — Канал не то при Павле, не то при Александре засыпали. Да не абы как, а с умом.
Кондуктор ухватился за одно кольцо, Грессер за другое — рванули разом. Разбухшая от сырости крышка сидела прочно. Дернули вчетвером — по две пары рук на рым. Увы, люк не поддавался. Такого оборота не ожидал и Чумыш:
— Эк, засела, колодина окаянная! — ругнулся он.
Грессер взял у Вадима револьвер и пятью точными выстрелами расщепил край крышки. Из щели потянул сырой сквозняк. Кавторанг выдернул из ближайшей стопки бумагу, поджег се и просунул в дыру. Огонь высветил под крышкой кирпичный пол. Он был неглубоко — в метре, не больше. Кавторанг растребушил одну из связок и приказал всем скручивать листы в жгуты и пропихивать в щель. Когда под крышкой выросла высокая горка скрученной бумаги, Грессер бросил в дыру карандашный огарок, и на кирпичном полу запылал костер. Пламя подсушило отсыревшую древесину, и вскоре, поднатужившись, Грессер и механик вырвали злополучную крышку. Чумыш спрыгнул в люк и исчез в темени низкого и узкого хода. Грессер, согнувшись в три погибели, последовал за ним. Потом спустился Вадим. Последним, закрыв за собой крышку, пролез механик.
Четыреста подземных метров показались им с добрую версту, пока они не выбрались из водосточного колодца у западного торца Адмиралтейства.
— Ну, Зосимыч, удружил, — обнял кондуктора Грессер. — Век не забуду. Пойдешь ко мне боцманом?
— Эх, Николай Михалыч… С меня теперь боцман — что с пальца гвоздодер. Я уж на вечную зимовку ниже земной ватерлинии собрался.
— Рано крылья опустил, орел порт-артурский! А сослужи-ка нам последнюю службу — подбрось на Балтийский завод. Только катер сюда подгони. Нам сейчас, сам понимаешь, не резон на набережной показываться.
— Не сумлевайтесь! Сделаю, как надо.
Чумыш исчез в ночной мороси, переждав броневик с белыми буквами на пулеметной башне — «РСДРП», Машина катила в сторону Зимнего.
25 октября 1917 года 19 часов 00 минутСклянки на «Авроре» отбили семь часов вечера, когда от Адмиралтейской набережной отвалил черный катер с тремя пассажирами.
— Скажи на милость, службу не забыли! — отметил кондуктор, расслышав сквозь клекот мотора медные удары авроровской рынды. Грессер с тревогой вглядывался в нарастающий силуэт крейсера. А что, если прикажут встать к борту? Высокие трубы корабля вырастали над мостом с каждой секундой. Вот и выгнутый нос с черной серьгой якоря (второй отдан), клепаный борт с тремя ярусами иллюминаторов, отваленный выстрел[7] со шлюпкой на привязи…
Лет десять назад корабельный гардемарин Грессер проходил на «Авроре» морскую практику. Вон иллюминатор его кубрика. В кожухе первой трубы отогревался он после вахт на сигнальном мостике. А сколько раз банил баковое орудие, за которым был закреплен в гардемаринской прислуге.