Тогда он тихо заплакал без слёз и медленно выполз из пещеры. Всё ещё светила третья луна, только теперь он не знал, какой ночи она принадлежит. Медленно, прихрамывая на все шесть лап, он пополз к озеру, волоча за собой обрывки корней, приросшие к телу. Он старался смотреть только вперёд, чтобы не видеть частей своего нового тела, но всё равно чувствовал, как за ним волочится тонкий, голый хвост, извивавшийся по поверхности земли как тело змеи.
Через его истончённую кожу он ощущал малейшую неровность почвы, запахи травы и камней. Возможно, теперь нос у него находится в хвосте.
Он перестал удивляться чему бы то ни было, в конце концов есть предел, который способна выдержать его психика.
Он его перешёл. Ради чего? Этого вспоминать не нужно. Если не вспоминать, то, напившись воды, можно будет опять вернуться в пещеру, чтобы спать, чтобы не помнить, чтобы забыться… «Зачем же тогда начинал?» — спросил его голос укрытого за толстыми складками кожи сознания. «Я не знал, что это будет так страшно», — ответил он голосу. И голос замолк, отступился на время, оставив его один на один с новой жестокой судьбой.
Вода в озере, как всегда, выглядела совершенно прозрачной и, как всегда, отражала какой-то другой, не существующий на самом деле берег. Он молил, чтобы она оставалась такой, пока он не напьётся. И озеро вняло его мольбам. В нём не отразилось ничего, когда его морда с трёхметровой высоты обрыва слепо ткнулась в поверхность воды. Роман лакал жадно, захлёбываясь и повизгивая от наслаждения. Ему хотелось выпить всё озеро. Напившись, он ощупал голову передней парой своих шести лап, голова показалась ему почти нормальной. «У меня должно остаться хотя бы лицо», — сказал он кому-то незримо присутствующему рядом с каждым из нас, оценивающему наши возможности и предел, на который мы способны.
Очевидно, этот невидимый судья так не считал, потому что носа Роман не обнаружил вообще, а узкая трубчатая пасть с мелкими треугольными зубьями, похожими на полотно пилы, вряд ли принадлежала человеческому лицу…
Отвалившись от воды, он ощутил чудовищный голод. Роман уже осознал, что стал чудовищем, и понял теперь, каким бывает голод чудовищ. Он представил себе горы мяса, груды трепетной добычи, пробиравшейся сквозь лес, и его чуть не вырвало от отвращения.
Тогда он подумал о соках, струящихся в жилах растений, и это было уже гораздо лучше.
Он нащупал кончиком хвоста великолепно пахнущие, сочные стебли каких-то растений и набросился на них с неописуемой жадностью.
Роман пасся на лугу весь остаток ночи, стараясь думать лишь о том, какое неизведанное ранее наслаждение может доставлять чудовищу его пища. Он обнаружил, что его трубчатая пасть великолепно приспособлена для перемалывания растительных стеблей, в глубине гортани и на языке оказались нужные для перетирания травы костяные наросты. Его организм устроен не так неразумно, как показалось вначале. К утру, когда чувство голода значительно поутихло, ему стало легче мириться со своей новой судьбой.
Наевшись, он завалился спать прямо на лугу, возле озера, немало не заботясь об окружающих опасностях. Его бронированная шкура должна была служить неплохой защитой, к тому же он чувствовал в своих мышцах силу, способную сокрушить любого врага. Его желания и ощущения чрезвычайно упростились, а человеческих воспоминаний он тщательно избегал, поскольку они мешали пищеварению. Сон также упростился, стал тёплым, бездумным и приятным. Растений на лугу было много, о чём ещё беспокоиться? Остальное его не касалось.
Чудовище обязано вести простую инстинктивную жизнь. Этим он, по крайней мере, отомстит тем, кто проделал с ним такую мерзкую штуку. Впрочем, неизвестно ещё, так ли уж плохо с ним поступили. Человеку гораздо трудней добывать себе пищу. Одежда и прочие блага цивилизации, по-видимому, не имеют теперь к нему ни малейшего отношения.
Перед тем, как заснуть, он восхитился глубиной собственных мыслей.
Перед закатом, когда жара спала, Роман проснулся и отправился на водопой.
У дерева он нашёл ключ, вода, оказалась горькой, как слёзы, и всё же, не в силах преодолеть лень, он напился из него. Ничего больше не болело, ничего его не тревожило. Вот только вода напоминала о чём-то неприятном.
Что-то в нём тем временем зрело. Что-то происходило в глубинах его огромного существа. Кровь чуть быстрей струилась по жилам, чуть осмысленней и трагичней стал взгляд огромных воловьих глаз, так хорошо приспособленных для того, чтобы отыскивать ночью кустики вкусной травы и видеть то, что творится за лугом, в соседнем лесу… «Если ты перестал быть человеком — это ещё не значит, что мир изменился. Могла измениться лишь твоя точка зрения на него», — сказал в глубине Романа знакомый голос. В первый момент мысль показалась ему красивой, но слишком сложной для восприятия, и тогда он спросил у голоса, позволяя вовлечь себя в беседу, последствия которой было трудно предвидеть.