– Летит! – закричал какой-то малыш.
Как будто все они были марионетками на одной ниточке; все одновременно подняли головы вверх.
По небу в сполохах оранжевого пламени, высокая и прекрасная, летела ракета. Она описала круг и спустилась, вызвав всеобщий вздох. Она приземлилась, причинив небольшое возгорание травы на поле; огонь скоро погас, некоторое время ракета лежала спокойно, а затем под взглядами притихшей толпы большая дверь на боку корабля прошипела выходящим кислородом, отползла в сторону, и из корабля вышел старик.
– Белый человек, белый человек, белый человек… – зашелестели в толпе ожидающих слова; дети, бодаясь, нашептывали их друг другу на ухо; слова, пульсируя, распространялись дальше, туда, где толпились люди, стояли трамваи под ветром солнечного дня, где из открытых окон разносился запах краски. Шепот сам собой угас, все стихло.
Никто не сдвинулся с места.
Белый человек был высокого роста, держался прямо, хотя в лице его поселилась бездонная усталость. Он был небрит, и глаза его были такими бесконечно старыми, какими они должны быть у человека, которому необходимо жить и который еще живет. Его глаза были бесцветными, почти невидящими, будто стертые всем тем, что ему пришлось увидеть за прошедшие годы. Он был так худ, что его можно было сравнить с зимним облетевшим кустом. Руки его дрожали, и, разглядывая толпу собравшихся, он вынужден был опереться о притолоку.
Он изобразил подобие улыбки у себя на лице и выставил было руку, но тут же убрал ее обратно.
Никто не шевельнулся.
Он посмотрел вниз, на их лица, и, наверное, в поле его зрения попали ружья и веревки, но он не увидел их; возможно, он не почуял и запах краски. Об этом никто никогда не спросил его. Он начал говорить. Он начал очень тихо, медленно, не предполагая, что его могут прервать, – его и не прерывали, – у него был очень изнеможденный, очень старый, бесцветный голос.
– Неважно, кто я такой, – произнес он. – Мое имя ничего не скажет вам. Не знаю и я ваших имен. Все это придет позже. – Он остановился, прикрыл на минуту глаза и затем продолжал – Двадцать лет назад вы оставили Землю. Как же много воды утекло с тех пор! Это больше чем двадцать веков, так много всякого произошло за это время. После вашего исхода началась Война. – Он медленно опустил голову. – Да-а, это была большая война. Третья. Она продолжалась долго. До прошлого года. Мы разбомбили все города на Земле. Мы полностью разрушили и Нью-Йорк, и Лондон, и Москву, и Париж, и Шанхай, и Бомбей, и Александрию. Мы превратили их в руины. И когда мы покончили с большими городами, мы принялись за маленькие, и забросали их атомными бомбами, и сожгли их дотла,
И он начал перечислять эти города, и местечки, и улицы. И когда он называл их, среди слушавших его поднимался ропот.
– Мы разрушили Нэчец…
Ропот.
– Колумбию, Джорджию…
Снова ропот.
– Мы спалили Нью-Орлеан…
Тяжелый вздох.
– И Атланту…
Опять вздох.
– И ничего не осталось от Гринуотера, штат Алабама.
Уилли Джонсон резко вскинул голову и стоял с открытым ртом.
Хэтти заметила это его движение и одобрение в его темно-карих глазах.
– Не осталось ничего, – медленно произнес старик, стоя в проеме двери. – Сгорели хлопковые поля.
О-о-о! – простонали все сразу.
– Мы разбомбили ткацкие фабрики…
О-о-о!
– Все заводы стали радиоактивными, все пронизано радиоактивностью. Все дороги, и фермы, и продовольствие-все радиоактивно. Буквально все.
И он продолжал называть все новые и новые города.
– Тампа.
Мой город, прошептал кто-то.
– Фултон.
Это мой, сказал кто-то еще.
– Мэмфис.
Мэмфис… Неужели и Мэмфнс сожгли – раздался испуганный вопрос.
– Мэмфис взорвали.
И четвертую улицу в Мэмфисе
– Весь город, до основания, – отвечал старик.
Это проняло их всех. Через двадцать лет прошлое нахлынуло на них. В памяти собравшихся людей всплыло на поверхность все города и местечки, деревья и кирпичные дома, вывески и церкви, и знакомые магазинчики. Название каждого города, места пробуждало память, и среди них не осталось никого, кто не подумал бы о прошедших днях. Все они были достаточно взрослыми для этого, если не считать детей.
– Ларедо.
Я помню Ларедо.
– Нью-Йорк-Сити.
У меня был магазин в Гарлеме.
– Гарлем разбомбили.
Зловещие слова. Знакомые, запомнившиеся места. Трудно представить себе эти места в руинах.
Уилли Джонсон прошептал
– Гринуотер, Алабама. Там я родился. Я помню.
Разорено. Все разорено. Так сказал этот человек.