Мелкие то и дело подбегали к нам то урвать кусок лепёшки, то просто потереться носами и получить порцию объятий. Наконец Эльвира выдохлась, забралась на колени к матери, свернулась уютным калачиком, сунула палец в рот и уже полусонно наблюдала за тем, как Дарин наворачивает круги по поляне.
Я ласково погладил тёмные волосики дочери, её глазки слипались, свежий воздух, плотный ужин и активные игры сделали своё дело. Через пару минут дыхание девочки выровнялось, и она мирно засопела.
Это был негласный сигнал: пора сворачивать лагерь. Я аккуратно подхватил уставшего, но всё ещё сопротивляющегося сну Дарина и усадил его себе на плечи, Марона бережно прижала к груди спящую Эльвиру.
Спустившись с холма в сгущающихся сумерках, мы вернулись в поместье. Пройдя по длинному коридору в детское крыло, мы уложили малышей по кроваткам. Я стоял в дверях, глядя на их безмятежные расслабленные лица в тусклом свете ночника, и в этот момент почувствовал, как напряжение и холодная ярость, копившиеся во мне последние дни из-за проблем с Консорциумом, отступают, сменяясь спокойной ледяной решимостью.
Вот она, моя настоящая крепость, мой мир, и я разорву голыми руками любого, кто посмеет хотя бы взглянуть в их сторону.
В нашем поместье хватало небольших спален для гостей или просто для тех моментов, когда кому-то из домашних хотелось урвать каплю тишины и покоя. Роза, учитывая её природную застенчивость, почти всегда занимала одну из них, Лили же взяла за привычку регулярно оставаться ночевать у сестры. Проходя мимо их двери, я часто слышал приглушённый шёпот и звонкое девичье хихиканье — они могли болтать часами, прежде чем провалиться в сон.
Вскоре к их ночным посиделкам повадились присоединяться их мать и остальные сёстры. В итоге комната нашей самой робкой куниды парадоксальным образом превратилась в одно из самых оживлённых и тесных мест в доме, если не брать в расчёт детскую и мою главную спальню. Дошло до того, что Самира, как главная по хозяйству, взяла дело в свои руки и распорядилась заказать для Розы кровать побольше, подойдя к нему с прагматичностью истинного хобгоблина: раз уж девчонкам так нравится спать в куче, пусть им хотя бы будет комфортно.
У Эшли тоже имелась своя отдельная каморка. Наша неутомимая изобретательница запиралась там, когда засиживалась над чертежами глубоко за полночь или когда просто не чувствовала в себе сил нырять в бурлящий котёл нашей общей большой кровати. Такое скопление разгорячённых тел действовало на неё как стимулятор, Эшли перевозбуждалась, ей немедленно хотелось «поиграть» со всеми сразу, и неважно, что до этого она двенадцать часов подряд махала гаечным ключом и выжигала глаза у сварочного аппарата. Так что иногда одиночество становилось для неё банальным вопросом выживания.
Тем не менее пустующих комнат в поместье оставалось предостаточно. Подхватив Марону под руку, я увёл её в одну из таких спален. Воздух здесь был прохладным и свежим.
Я осторожно помог ей избавиться от многослойного платья, пуговица за пуговицей, шнуровка за шнуровкой. Оставшись обнажённой, моя благородная баронесса со вздохом облегчения опустилась на застеленную свежим бельём кровать, уткнувшись лицом в подушку.
На тумбочке уже ждал заранее припасённый флакон с густым ароматическим маслом, которое мне заботливо всучила Лейланна. В воздухе тут же поплыл тонкий расслабляющий запах лаванды и каких-то терпких эльфийских трав. Я растёр тёплое масло в ладонях и опустил руки на плечи Мароны.
Она тихо мурлыкнула, когда мои пальцы с силой вжались в её кожу. Мышцы под моими руками казались твёрдыми, словно камень, стресс последних дней давал о себе знать. Я методично, сантиметр за сантиметром, разминал её спину, плечи, спускаясь к пояснице и выгоняя напряжение из уставшего тела.
Я смотрел на неё и думал о том, как сильно она изменилась с нашей первой встречи. Марона всё ещё оставалась потрясающе красивой женщиной, возраст лишь добавил её красоте пышную зрелость, ту самую, что сводит мужчин с ума куда вернее, чем неопытная юность. Но проклятое время и бесконечная череда нервных срывов последних лет всё же брали свою дань. В её густых волосах всё отчётливее проступали нити серебра, роскошная фигура утратила девичью упругость, стала мягче, тяжелее, а в уголках глаз залегли тонкие паутинки морщин.
Естественно, как любая женщина, она замечала эти перемены. Периодически Марона с горькой усмешкой отпускала шпильки в свой адрес, называя себя «старой развалиной» на фоне моих вечно юных эльфиек и кунид.