— Подглядываешь?..
— Нет, не подглядываю, но мое партийное око не дремлет!
— Ну и набрал же я вас… — провыл Манин.
23Вероника Семеновна в белых блузке, юбочке и туфельках сбежала с трапа лайнера навстречу ласковому ветерку. Упитанный таксист повез ее вдоль обрывистого морского берега и вскоре высадил в бушующем зеленью оазисе, из которого свечками целили в небо свои стеклянные этажи отели.
К ней подпрыгнул цыганенок:
— Дай доллар!..
Она достала из сумочки бумажку.
Цыганенок выхватил и до дверей в корпус цеплялся:
— Дай марку!.. Дай фунт!..
Показавшись на песочном пляже, Вероника Семеновна была приятно удивлена стометровой шириной песчаной полосы. Но ее восторг остыл от слышанной когда-то в детстве немецкой речи. Говорившие по-немецки женщины ходили в одних трусиках без лифчиков, а мужчины с волосатыми ногами пробегали мимо в чем мать родила.
Когда она, опустив глаза и смотря только перед собой, прошла к мокрой бровке и потом углубилась по бедра в воду, ее обожгло. Разгребла воду и увидела студенистые круги. Разбрасывая брызги, кинулась прочь от медуз.
— Какая пакость!
Ее еще не начавшийся отдых омрачился. Брезгуя прикосновениями наэлектризованных кружков, теперь предпочитала сидеть в шезлонге на балконе и любоваться морем. Обратила внимание на болтающийся у пирса, далеко врезавшегося в лагуну, ботик.
Как-то в полдень она оказалась на конце причала около железной сваи, к которой был привязан ботик с растянувшимся на дощатом сиденье моряком.
— А скажите, — обратилась она к моряку, накрывшему лицо парусиной, — до противоположного берега далеко?
Парусина сползла: голубые глаза из-под черного чуба уставились на белоснежную славянку.
— Пять суток ходу… — Моряк приподнялся на локтях и глянул вдаль.
— Как заманчиво!
Моряк встал, и солнечные лучи заиграли по его вытянутой к даме шелушащейся от загара руке.
Вероника замерла в нерешительности, но ее нога сама занеслась над бортиком, пальчики оказались в сильной ладони, она закачалась на неустойчивом полу.
Моряк сдернул канат со сваи, перешагнул через скамью к штурвалу. Что-то дернул внизу: ботик задребезжал и, разгоняя волны, устремился в открытое море.
В грудь Вероники дуло, волосы трепало, в лицо брызгало. Ей было хорошо. Так стоять, как казалось ей, она могла бы целую вечность, лишь бы только несло да несло…
Когда Иванчо — так звали моряка — подал ей руку, помогая подняться на пирс, она тронула замочек сумочки, но столкнулась с такой красноречивой улыбкой, что так и не открыла замок.
Гуляя вечером по набережной, по которой катались на бричках и велосипедах разновозрастные парочки, следила за одиноким яликом на полосе горизонта.
Уже рано утром снова была на пирсе… На этот раз они ушли в море далеко-далеко, туда, где не встретишь никого, кроме дельфинов.
— Иванчо! — теребила она вихры моряка.
Соленые губы двигались от ее лба по бровке носа к губам, подбородку, шее, груди…
Отныне ее редко видели в отеле: забежит, поинтересуется у портье, не звонил ли кто, нет ли почты, и снова к Иванчо, у которого хотя и был дом в горах, но он там жил только зимой, а все лето проводил в ялике на море.
Ей нравились в нем ясные глаза, просоленная кожа, эластичные мышцы, замедленный говор… И даже его откровения о женщинах, которых он перекатал на солнечном берегу видимо-невидимо — немок, чешек, датчанок, англичанок, шведок, финок, украинок, белорусок, — не очень задевали ее.
В эти дни он был только ее, и она — только его.
Как она смеялась, когда он о немках, чешках, датчанках, англичанках говорил «в них жару мало»; о шведках, финках, скандинавках — «те вообще как куклы»; и как было приятно услышать об украинках, белорусках, славянках — эти «по моей душе».
При одном появлении Иванчо глаза Вероники светились. А настроение ее портилось при мысли, что пройдет несколько недель и они расстанутся.
Вероника прижалась к Иванчо:
— Давай поедем ко мне… Я куплю тебе квартиру…
Иванчо перевел взгляд с гор на море.
— Понятно… Тогда я буду приезжать к тебе каждое лето…
Иванчо развел руками: сколько раз он слышал подобные обещания, и как редко они сбывались.
24Глафира донимала управляющего:
— Вот мы корпим днем и ночью, а твоя Вероника Семеновна все на песочке нежится…
— А тебе что, жаба гложет? Сама все санатории объездила…
— Если бы…
— Чего ты от меня хочешь?
— А ты все равно не сделаешь… — Глафира сощурила свои маленькие глазки.