Где-то около трех, зайдя на кухню попить, он заметил неубранный надувной матрас и свернул его. Запах женщины… Запах всего, что происходило здесь вчера.
Он лег навзничь на кровать и уставился в потолок. Кого он любит — Машу или ту, которая была здесь ночью?
Петров женат был на ее сестре, но он любил свояченицу…
Пока и не женат. Неужели вчера и правда была Дарья? Если да, то Маша рано или поздно узнает об этом.
Родион представил себе свадьбу. Внезапно заявляется Дарья. Сестры мирятся, обнимаются, Дарья бросает короткий взгляд в его сторону.
— Знакомьтесь! Вот мой жених, вот моя сестра.
— А мы, типа того, уже знакомы…
Незаметно подкрадывалось утро, выбеливая дверь, а Родион все думал о событиях последних дней, и ему казалось, что он знает к ним какой-то ключ, который все ускользает из его пальцев, словно во сне…
Татуировки — вот что было ключом. Но ведь они могли быть наклеенными! А это еще зачем? Может быть, Маша — просто сумасшедшая? А нужна ли ему сумасшедшая жена? Может быть, тогда лучше — Дарья? Где ее теперь искать? Стоп. Если Маша сумасшедшая и она наклеила татуировки, то это значит, что никакой Дарьи вообще не было и нет. Ты засыпаешь…
8Звонок в дверь. Кого это могло принести в такую рань? Разносчик гнилой картошки?
Родион встает, накидывает халат-привидение, сам порхает призраком по темному коридору, отражаясь в старинном бабушкином зеркале с замутненной амальгамой… Смотрит в глазок: не может быть! Распахивает дверь, с лестничной клетки врывается холодный воздух, раскачивает полы халата. На пороге стоит Маша.
Она не причесана, кое-как одета, под глазами бессонные круги. Она буквально падает ему на грудь, он подхватывает ее.
— Что случилось — эксперимент закончен? — говорит Родион, обнимая ее за талию и вспоминая, что в этом самом месте у той, другой, — два стреловидных дракона…
Нет, сейчас неуместен этот легкий цинизм.
— Родя, — говорит она, — Родя! Я хочу рассказать тебе все.
Холодно. Вот, сейчас она скажет, что в Москве у нее был другой. И он, ее жених, ее немедленно простит. Родион заранее знал, что простит и никогда не попрекнет. Ни одной женщине он бы не простил измены. Это может значить только одно: никого из них он не любил. Верных и неверных, честных и лживых — никого. И только ее он на самом деле любит, и произошло с ним такое впервые в жизни.
— Это не то, что ты думаешь, — вяло пошутила Маша, вбрасывая в разговор одну из расхожих фраз, над которыми они оба дружно смеялись.
— Я слушаю, милая.
Маша всхлипнула.
— Я дура, скрытная, замкнутая дура. Я всегда была как будто половинкой человека, частью своей сестры. А теперь сестры нет. И мне вдвойне паршиво. Я путано говорю, да?
— Говори! — Родион вдруг понял, что сам сейчас расплачется, и это могли быть слезы умиления: так он в эту минуту гордился собой — за открытие любви, за готовность прощать…
— Говори что хочешь. Только не молчи больше.
— Мне надо очень многое тебе рассказать. Я должна была сразу прийти к тебе, как только со мной начало происходить это. Ведь кроме тебя у меня никого нет на свете.
Это — другое. Нет никакого мужчины. И прощать теперь вовсе не надо — достаточно было одной готовности простить.
Он взял Машу за руку, провел на кухню, мягко усадил в кресло, погремел спичками, зажигая газ. Стукнул чайником о плиту.
— Я не знаю, что со мной произошло в Москве, — тихо сказала Маша, — но это не было конкурсом красоты.
Родион с удивлением посмотрел на нее.
— Лунный дождь… — медленно проговорила она, помолчала и повторила: — Лунный дождь.
Маша говорила долго, Родион не перебивал ее.
Глава четвертая Лунный дождь
Она видела его один раз в жизни, много лет назад, и, хотя та ночь была связана с ужасом и болью, Маша вспоминала ее с тайным восторгом, потому что именно тогда в ее душу вошел и навсегда в ней остался — лунный дождь.
В одном тайном месте, за линией серых сараев, была выломана штакетина в заборе, и они с сестрой вылезали через эту дыру на свободу, шли по неширокой балке, где на дне искрился ручей, распухавший в дождливые дни, и он, словно серебристая путеводная нить, выводил их прямо на Урал, на обрыв. Там, где балка срывалась в голубую бездну и ручей разваливался на десяток звонких водопадов, они построили шалаш — из дубовых и сосновых ветвей, пахнущих баней и белыми грибами.
Они сушили сухари и прятали конфеты, и однажды, когда показалось, что запасов достаточно, убежали из детского дома навсегда — дождались, когда все в палате уснут, тихонько положили вместо себя кукол из свернутой одежды и вылезли из жилого корпуса через окно девчоночьего туалета.