— Артём, — позвала Ванесса.
Я обернулся.
Вампирша держала не украшение и не оружие. А всего лишь плотную, потрепанный ежедневник, с аккуратными строчками. На вид — скучные мемуары старого ублюдка о том, как часто он ел, спал и срал…
— Ты должен это увидеть.
Я взял ежедневник в руки.
Сегодня получил плату за метеоритный удар по поместью Феникс в провинции Кордери… Хорошо горело…
Несколько секунд я просто смотрел на ровные строки и чувствовал, как мир вокруг сужается до этого куска бумаги. Шум грузчиков, лязг цепей, ржание лошадей — всё отступило куда-то далеко. Перед глазами вместо дымящихся руин на миг вспыхнул другой дом. Мой дом. Женщины. Дети. Пепел. Камень, который мог упасть на несколько минут раньше и стереть мою семью с лица Валинора.
— Вот ты и попался, сукин сын, — тихо произнёс я.
Голос вышел даже слишком спокойным.
Ванесса молча положила передо мной ещё одну пачку: договоры с наёмниками, записи о долях в мутных инвестициях, долговые расписки, отчёты о «специальных услугах» Консорциуму и их марионеточным организациям. Этот идиот документировал собственные преступления с педантичностью лавочника, который боится недосчитаться медяка в кассе.
Каждая бумажка впивалась гвоздём в крышку его гроба.
— Документы отдельно от трофеев, — приказал я. — Всё опечатать. Каждую квитанцию, каждый обрывок, каждую долговую расписку. Люди Ирен потом разберут эту макулатуру по буковке. Золото поможет нам воевать, но вот это… — я поднял лист с квитанцией. — Вот это может перевернуть Консорциум вверх дном.
Конечно, мы не забыли и о простых людях. Рабам и угнетённым слугам, вкалывавшим в этом проклятом имении, дали выбор: уйти на свой страх и риск или перейти под нашу защиту в Вольную Гавань. Больше двух третей согласились почти сразу. Остальным я честно посоветовал бежать как можно дальше и быстрее, пока псы Консорциума не явились задавать вопросы о том, куда подевался Гулар и всё его добро.
А добра хватало. Лошади, четыре тренированных ютараптора, кареты, грузовые повозки, скот, птица, корм, инструменты, провизия, мебель, снаряжение — всё полезное уходило в караван. Мы не тащили каждую позолоченную безделушку и не пытались вывезти весь дворец по кирпичику. Брали то, что могло кормить, защищать, строить и оплачивать войну.
То, что не влезло, уже превращалось в дым за нашими спинами.
Первой остановкой после зачистки логова Гулара стала Вольная Гавань — наше недавно основанное поселение-убежище, отдельное от Вольного и созданное именно для тех, кому больше некуда было идти.
Портал выплюнул нас на заснеженную площадку у внутренней стены, и караван сразу превратился в управляемый хаос. Ржали лошади, мычал скот, кто-то ругался над перекошенной телегой с инструментами, а местные уже тащили из складов одеяла, тёплую одежду и котлы с горячей похлёбкой.
Спасённые женщины стояли плотной испуганной кучкой. Даже здесь, за стенами убежища, под охраной моих людей, они всё ещё жались друг к другу так, будто ждали команды встать на колени. Та самая худая пятнистая близняшка, которая в спальне Гулара спрашивала, кому их теперь передадут, смотрела на миску горячей еды в руках пожилой поварихи и не решалась взять.
— Это тебе, милая, — сказала повариха. — Ешь, пока горячее.
Девушка медленно подняла глаза.
— А… что за это нужно?
Повариха на секунду застыла, потом её лицо стало таким мягким, что у меня неприятно защипало в груди.
— Ничего. Просто ешь.
Близняшка взяла миску обеими руками, словно боялась, что её сейчас отнимут, и сделала первый осторожный глоток. Потом второй. Потом вдруг согнулась, прижимая еду к груди, и беззвучно заплакала. Её сестра обняла её за плечи. Никто из моих людей не полез с утешениями, не стал хлопать по спине и сыпать бодрыми фразами. Иногда лучший способ помочь — просто стоять рядом и не требовать от человека немедленно стать «нормальным».
Мои последователи остались с женщинами, вырванными из гарема Гулара и грязных лап его солдат. Им сейчас требовалась не просто крыша над головой, а защита, тишина и осознание простого факта: здесь их никто не тронет. След от пережитого так просто не вытравить. Я приказал оставаться с ними столько, сколько потребуется, пока в их глазах не погаснет затравленный блеск, и они не начнут верить, что свободная жизнь — это не очередная ловушка.