Тишина повисла в комнате, густая и липкая, как мед. Рядом со мной Лили нервно дёрнула длинным ухом, и её лёгкий запах луговых трав смешался с горечью лампы. Я почувствовал, как кунида напряглась, её тёплые пальцы бессознательно сжали мою руку в инстинктивной попытке удержать, не дать уйти в гнев.
Я хотел сказать что-нибудь резкое, что-то вроде «сам решу, какие хлопоты мне по силам», но удержался и проглотил горечь. Сейчас время слушать.
— Но когда Глеб снова появился, — Мэриголд сделала вид, что поправляет прядь тёмных волос, но я видел, как дрожит её рука, — я разрывалась между надеждой, что он тогда ещё не знает наверняка, и пугающей уверенностью, что он бы всё равно напал на тебя, даже если бы меня не здесь уже было, просто в отместку за то, что ты дал мне приют.
Она наконец повернулась ко мне лицом, глядя на меня сухими глазами тем самым взглядом, который я видел у ветеранов перед штурмом крепости, когда они знают, одна ошибка, и не вернутся домой.
— Побег только усилил бы его подозрения, — продолжала она, и в её голосе зазвенела сталь, которую я слышал, когда она впервые рассказала мне о своём отце. — Оставаться рядом, сохранять маскировку, быть готовой вмешаться и ходатайствовать за тебя, если до этого дойдёт, мне казалось лучшим выходом.
Я ответил не сразу. Не дать врагу повода повернуть голову в нашу сторону, не вызвать лишних подозрений, сохранить инкогнито ради общего блага, направить на фальшивый след, чтобы выиграть время и нарастить силы.
Вывод напрашивался неприятный: на Валиноре паранойя порой являлась не болезнью, а бронёй, тонкой, уродливой, зато единственной.
— По крайней мере так я рассуждала, — Мэриголд опустила взгляд к узору на ковре, словно искала там ошибки в своих расчётах, затем уставилась в тёмный угол комнаты, и я увидел, как по её щеке скользнула единственная слеза, которую она тут же смахнула пальцем. — Знаю, что всё закончилось катастрофой, но я делала всё, что могла, чтобы обезопасить нашу семью. Я всю жизнь обучалась шпионажу и обману, поэтому лучше всех понимала, что предупреждение иногда может стать опаснее молчания. Когда ты знаешь о риске, начинаёшь вести себя иначе, а любое изменение поведения — это сигнал, флажок для врага.
— Но ты же нас предупреждала, — тихо вставила Лили, и в её голосе звучало не обвинение, а просто констатация факта.
Мэриголд повернулась к ней. Её пальцы разжали ткань платья, но тут же сжали снова, словно ища опору.
— Обвинить во всём Глеба мне казалось безопасной альтернативой, — ответила она, и в голосе зазвучала та самая жёсткая, безжалостная логика, от которой у меня по спине побежали мурашки. — Правда просто подвергла бы нас всех опасности, а это дало время подготовиться настолько, насколько это возможно. Если бы мы показались отцу достаточно сильными, он, возможно, попытался бы договориться, вместо того, чтобы просто обрушить на нас всю свою злость.
Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди смешиваются уважение и горечь. Мэриголд рассуждала как настоящий профессиональный инфильтратор и действовала также, исходя из правила, что правда убивает быстрее, чем ложь. И это стало единственным способом сохранить нам жизни.
В гостиной пахло элем, остывающим камином и чем-то ещё тяжёлым, липким, почти осязаемым. Шлейф двухлетней лжи не развеялся мгновенно, он оседал на мебели, впитывался в ковры и тянулся по полу маслянистым следом. Я стоял у окна, прижавшись плечом к прохладному стеклу, и молча наблюдал за своими женщинами. Мэриголд сидела на краю дивана, сжавшись в комочек, вокруг плотным кольцом сомкнулись женщины самых разных рас, темпераментов и характеров.
— Давайте не будем сейчас об этом говорить, — прозвучал мягкий голос Лютик. Девушка-мышка сжала подол своего платья, круглые ушки едва заметно дрожали, а карие глаза смотрели на меня с мольбой. — Сегодня счастливый день.
Её слова упали в тишину. Кто-то из девчонок шевельнулся, кто-то незаметно выдохнул, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Семья подхватила это с облегчением, быстро смещая разговор к далёкому прошлому Мэриголд. Не к тому дерьму, что случилось позавчера, а к корням, откуда она пришла.
Я не сводил глаз с её профиля. Она начала говорить тихо, сначала едва слышно, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины болотистой памяти, где его давно занесло илом и гнилью. Даже те меры безопасности, что терпела принцесса Харалдара, Селисия Сильварин, меркли перед тем, что вытворял с ней её отец.
— Отец боялся убийц, — продолжала Мэриголд, и её голос стал ровным, почти отстранённым, словно она рассказывала о погоде. — Или предательства изнутри. Он приказал, чтобы за мной постоянно наблюдала хотя бы одна из телохранительниц, находясь в невидимости, если не обслуживают меня напрямую.