Я почувствовал, как напряглись мышцы челюсти. Представил это: тишина роскошных покоев, запах дорогих масел и духов, и где-то рядом едва уловимое дыхание невидимки, скрип кожаных доспехов, шорох шагов на мраморном полу. Даже в самых интимных моментах чужое присутствие, словно грязный отпечаток на чистом льне.
— На практике это означало… — она замолчала, проглотив комок в горле, — это означало, что они наблюдали, когда я справляла нужду, когда мылась, когда спала…
В комнате повисла тишина, густая и режущая. Я сжал кулак за спиной, чувствуя, как ногти впились в ладонь.
— А как же твоя мать? — Мизини наклонилась вперёд, её кошачьи зрачки расширились, длинный полосатый хвост метнулся из стороны в сторону, выдавая внутреннее напряжение. — Она ничего не предпринимала по этому поводу?
Лицо Мэриголд исказило горечь. Она сглотнула, её пальцы дрогнули, белые от давления на ткань платья.
— Не знаю, меня забрали у неё сразу после рождения, я так и не смогла с ней познакомиться. Никто из тех, кого я спрашивала, ничего о ней не рассказывали.
Она на мгновение замолчала, справляясь со своими чувствами.
— Отец тоже не хотел говорить, но однажды, когда напился… — голос Мэриголд дрогнул, она выдавила слова сквозь стиснутые зубы, — сказал мне, что «она не представляет никакой ценности» не только для него, но и для всех. Думаю, она, вероятно, была рабыней для удовольствий или проституткой. Он сказал, что единственное ценное, что она когда-либо сделала — это взращивала его семя в своей утробе. Как только она это сделала… её полезность закончилась.
— Вот же ублюдок! — Лейланна выплюнула слова сквозь стиснутые зубы, тёмно-розовые глаза вспыхнули, словно раскалённые угольки в глубине печи. Сумеречная эльфийка сжала кулаки так, что костяшки побелели, а воздух вокруг неё заметно похолодел.
Мэриголд издала странный звук, ни смех, ни рыдание, какой-то горький отрывистый всхлип, похожий на звук бьющегося о пол хрусталя.
— Моё детство было… необычным, — её плечи вздрогнули. — Я, наверное, даже не знала бы, как ведут себя порядочные и добрые люди, если бы не дом леди Мароны.
Марона нежно положила ладонь ей на колено, а Белла молча порывисто, обняла Мэриголд за плечо, прижимаясь щекой к её волосам. Гномиха сделала дрожащий вдох и продолжила, словно цепляясь за ниточку, ведущую из тьмы.
— В подростковые годы, когда тело меняется, постоянный надзор особенно угнетал. Мне приходилось подавлять свои чувства, любой импульс…
Я молча слушал, и внутри всё сжималось в комок.
— Для меня не существовало другого мира, — Мэриголд опустила взгляд к полу. — Меня держали взаперти, иногда позволяя гулять в саду. Я никогда не встречала новых людей, у меня даже не было постоянного дома. Отец постоянно переезжал, чтобы запутать убийц, но для меня переезды ничего не меняли, я всё равно не покидала стен поместья, в лучшем случае смотрела в окно на места, куда мне никогда не доведётся попасть.
Её голос стал тихим, почти шёпотом, но каждое слово резало воздух, словно лезвие.
— Большую часть жизни я общалась только с нанятым персоналом, и если кто-то кроме телохранителей сближался со мной… его увольняли. «Чтобы предотвратить потенциальные уязвимые места», — так выражалась Нильса.
Я поморщился. Классика поведения параноика: любое человеческое чувство воспринималось как уязвимость, как дыра в броне. Но изоляция до полного отсутствия связей — не защита, а медленное убийство личности.
— Но однажды, — Мэриголд замерла, в её глазах вспыхнула старая боль, — мы подружились с девушкой из конюшни, но, как оказалось, за нами наблюдали. А когда отцу доложили… — она замолчала.
Я уже чувствовал, куда ведёт эта история. Мышцы на шее затвердели, пульс учащастился.
— Он не уволил её, — голос Мэриголд стал плоским, мёртвым. — Приказал выпороть её кнутом у меня на глазах, после чего я больше никогда её не видела.
Внутри не вспыхнула, а застыла холодная ярость, тяжёлая, плотная, без единой искры.
Этот ублюдок Малин Медобрук — не просто отец-тиран, а садист с методикой, архитектор психологического террора, и теперь у меня стало на одну очень вескую причину больше, чтобы однажды накормить его сталью или выжечь его самомнение вместе с проклятым Консорциумом.
Глава 7
— Я так понимаю, ты ненавидишь этого ублюдка, — тихо произнесла Белла.
Моя жгучая брюнетка смахнула набежавшую слезу и крепче прижала к своей груди гномку. Воздух в комнате пропитали тяжелые эмоции.