Веки налились свинцом от бесконечных столбцов проклятых цифр, усталость давила на плечи невидимым прессом, но охотничий азарт внутри не угасал, разгоняя кровь. Мы нащупали нить — тонкую, хрупкую, как паутинка на ветру, — но она вела к цели.
Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Мэриголд, запертая в золотой клетке, окружённая врагами, умудрилась обвести вокруг пальца систему безопасности своего гениального папаши-параноика, проложив для меня тропу из хлебных крошек прямо под носом у Консорциума, и теперь я просто не имел права ударить в грязь лицом. Я найду этот гребаный холм — будь он настоящим холмом, горой или проклятым поместьем на склоне, — чего бы мне это ни стоило, и горе тем ублюдкам, которые встанут у меня на пути.
И всё же когда я той ночью устроился спать, обнимая прохладное шелковистое тело Ванессы и крепче прижимая к себе гибкую, мерно урчащую Сафиру, в то время как Зара, разморенная после нашей близости, распласталась прямо на моей груди, согревая её своим дыханием, я почувствовал нечто давно забытое. Уверенность, больше надежды, чем когда-либо с тех пор, как я впервые узнал о зашифрованном послании Мэриголд и услышал об этой проклятой судоходной компании «Феникс».
Чувство локтя или, в моем случае, обжигающе теплых, бархатистых боков моих девочек, работало лучше любого земного снотворного. В этой мягкой тесноте под тихий ритмичный стук их сердец я наконец позволил себе выдохнуть и поверить: мы найдём её.
Чего бы мне это ни стоило, сколько бы ублюдков ни пришлось перерезать, какую бы силу для этого ни пришлось набрать, я вырву Мэриголд из жадных ручонок Малина просто потому, что своих мы не бросаем. А эта маленькая гномка-диверсантка, так незаметно проникшая в мое сердце, уже давно стала для меня своей.
Любой, у кого выдавалась хоть минута свободного времени, подходил к карте Арджента и часами вглядывался в извилистые линии дорог и отметок. Шпионы и разведчики Ирен работали на износ, буквально не смыкая глаз. Они проверяли каждый слух, каждую зацепку, тенью проникая в особняки и склады в наиболее вероятных местах. Мы выискивали хоть какой-нибудь след, указывающий на то, где держат Мэриголд и моего сына Марка.
Старая земная привычка искать в таких историях схему подсказывала, если враги держат важных заложников, укрытие обязательно набьют высокоуровневой охраной и закроют десятком магических барьеров. Рационально рассуждая, мы все это понимали, тем не менее разведчики прочесывали каждый квадратный метр, постепенно расширяя зону поиска всё дальше и дальше от сверкающего купола Арджента.
Сначала мы проверили очевидное: все холмы, склоны и возвышенности в радиусе нескольких часов пути от города, если двигаться с моей максимальной скоростью под усилением навыка Стремительный. Не нашли абсолютно ничего. Несколько дней непрерывных поисков не дали никаких результатов, а ведь мы охватили просто колоссальное пространство.
Марона резонно предположила, что Мэриголд могла иметь в виду не маленький холм, а любой заметный подъём рельефа: гору, подножие, прибрежный утёс или поместье, стоящее на высоте. Пришлось расширить радиус. Мы прочесали побережье на добрую сотню километров в обоих направлениях, излазили каждый холм, заглянули в каждую горную расщелину в этом проклятом районе.
Большую часть времени в Ардженте Лютик проводила в трансе, непрерывно используя Ясновидение, разыскивая уединённые поместья на возвышенностях и вдали от цивилизации, а затем передавала координаты Ирен для аналитической оценки. Лизель же, оказавшись на удивление гостеприимной хозяйкой, настояла на том, чтобы Лютик пожила у неё в поместье. Лизель следила, чтобы Лютик не выжигала себя Ясновидением до полного истощения маны, а моя мышка в свою очередь помогала пернатой красавице привыкнуть к нашим порядкам и не чувствовать себя чужой среди моей семьи.
Я несколько раз заглядывал к ним, чтобы проверить, как идут дела, и каждый раз меня встречала удивительно тёплая, доверительная атмосфера. Лютик тут же тянулась ко мне за лаской, утыкаясь лбом в грудь и тихо выдыхая накопившееся напряжение. Лизель держалась смелее, её огненные перья едва заметно подрагивали, когда я проводил ладонью по её плечам, помогая снять зажимы после долгого дня. В такие вечера обе женщины сосредотачивались именно на мне, на моих руках, моём голосе, моём присутствии, между собой они сохраняли скорее сестринскую заботу и осторожную поддержку, без лишней двусмысленности.
Лютик прятала смущённую улыбку у меня на шее, Лизель отвечала на мои поцелуи с пылкой горячностью, и в этом контрасте, в шелковистой мягкости моей мышки и солнечном жаре феникса, было своё безумное очарование. Они не соперничали и не растворялись друг в друге, каждая по-своему искала моего внимания, моего одобрения и тепла.