— Не стесняйся, муж, — прошептала она, стягивая с плеч бретельки. Я стянул рубашку через голову, и она замерла, пожирая взглядом каждый шрам на моей груди. А потом платье соскользнуло к её ногам, и я впервые увидел её настоящую, без единого магического фильтра, — плоский тренированный живот, узкую талию, небольшую высокую грудь. Я потянулся, обвёл подушечкой большого пальца затвердевший сосок, и она вздрогнула всем телом, выгибаясь навстречу.
— Ох, — выдохнула она, зажмурившись. — Это… так странно. Так остро.
Я приподнял бровь.
— Девочка моя, будто я не проводил часы, играя с твоими прелестями, — хмыкнул я. — Хотя, признаю, калибр тогда был другой.
Она вспыхнула ещё гуще и вдруг тихо, немного грустно улыбнулась.
— В том-то и дело, что… не проводил, — прошептала она. — Иллюзия Диверсанта, которую ты знал и трогал, была больше моей настоящей. Для тебя она казалась плотной, живой, с полным набором ощущений. Но твои ладони гладили магический конструкт, Артём. Там, где мои реальные формы не совпадали с личиной, ты никогда не касался моей кожи. И я… я не чувствовала твоих пальцев.
Меня будто снёс на полном ходу КАМАЗ. Вся моя уверенность человека, привыкшего считать, что он знает каждую грань этой реальности, разом осыпалась.
— Я даже не догадывался, — глухо произнёс я, проводя тыльной стороной ладони по её пылающей щеке.
— Только когда ты входил в меня, — она смущённо хихикнула, — вот это я чувствовала в полной мере. И твои губы. И язык. Но все те разы, когда ты обнимал меня, гладил спину… для меня между нами стоял слой брони. — Её глаза заблестели. — Я так мучительно мечтала о дне, когда ты коснёшься меня настоящей. Без масок, без секретов. Увидишь всю правду — и всё равно будешь любить.
Я не стал больше ничего говорить. Просто шагнул вперёд, подхватил её на руки и прижал к себе так, что почувствовал каждый удар её сердца. Её мягкая горячая кожа льнула к моей груди — настоящая, вся, без остатка.
— Люблю, — сказал я в её волосы. — Всем, что во мне есть.
Она прерывисто выдохнула, потёрлась щекой о мою грудь. А потом отстранилась, и в потемневших глазах вспыхнул голод.
— Тогда коснись меня, — прошептала она. — Везде, где я так долго не могла тебя почувствовать.
Кто я такой, чтобы отказать?
Я подхватил её — почти невесомую, горячую — и в три шага пересёк спальню, бережно опустив на прохладный шёлк. Она инстинктивно скрестила ножки, на миг смутившись собственной наготы, но тут же отпустила эту робость: раздвинула бёдра, протянула ко мне руки в немом приглашении.
Опустившись на колени у края кровати, я начал не с очевидного. Мои ладони — грубые, в мозолях от тетивы — обхватили её крохотную ступню, и Сариса дёрнулась, будто через неё пропустили ток. Я вёл пальцами вверх: по своду стопы, по стройной икре, по упругим мышцам бедра, по крутому изгибу талии. Медленно. Внимательно. Не пропуская ни сантиметра.
И следил за её лицом.
Потому что дело было не в технике. Каждое моё прикосновение — она чувствовала всё. Впервые. Вздрагивала, ахала, ловила ртом воздух, будто её тело заново училось этому языку. Я упивался контрастом — моей загрубевшец ладони и её шелковистой плоти, но больше всего меня крыло от мысли, что она наконец ощущает меня целиком.
Долгие месяцы между нами стояла невидимая стена лжи и магии. Теперь каждое прикосновение будто отвоёвывало у неё потерянное — сантиметр за сантиметром, родинку за родинкой. И в этом было куда больше, чем страсть. Это было доверие, оплаченное сполна.
— Артём, — простонала она, вцепившись в одеяло до побелевших костяшек. — Я… я не преувеличивала. Клянусь, ты можешь довести меня до края, просто целуя мои пальцы.
Я не стал спорить — накрыл её губами, руками, языком. Её маленькое тело выгибалось дугой, лазурные пряди метались по подушке. Первую вершину она взяла почти сразу, вскрикнув моё имя, и я поймал каждую волну её дрожи ладонями, не давая опомниться.
Когда она раскалилась добела, дрожа от нетерпения, я избавился от остатков одежды и навис над ней. Провёл собой по влажным шелковистым складкам, и она подалась бёдрами вверх, отчаянно ища большего.
— Пожалуйста, — выдохнула она. — Я так долго ждала. Наполни меня. Подари мне ребёнка.
Я вошёл в неё одним долгим, плавным движением.
Мой стон утонул в её вскрике — пронзительном, полном чистого восторга. Она обхватывала меня немыслимо тесно, будто пульсирующая бархатная перчатка. Система Валинора была странной штукой, но порой удивительно милосердной: её законы позволяли мне брать миниатюрную гномиху так же естественно, как женщину моего роста, не боясь причинить вред. Только удовольствие. Только это сводящее с ума давление её тесноты.