«Все хорошо, – сказала она. – Объелась, должно быть».
Она это так убедительно сказала, что я не беспокоился, пока она выравнивала дыхание, как ее учили на курсах для будущих рожениц. Я не заметил, как она опустила руки, чтобы перехватить схватку, вырвать ее из себя, – понял, что дело плохо, только когда она подняла руку, всю в крови, и платье спереди промокло, и еще не согревшаяся кожаная обивка сиденья – машина была дорогая, с собственной бизнес-картой, но мы решили, что по такому случаю можно, – запачкалась красным, а она заплакала. Я сказал шоферу остановиться, и она прямо там потеряла ребенка – на обочине Аксбридж-роуд, между пабом и зданием полиции. Я снял с себя джемпер, и она им промокала кровь, а потом мы его выкинули в мусор по дороге к больнице – дорогой джемпер, вот так. Не знаю даже, можно ли назвать то, что там было, ребенком. Не знаю, как принято. Мы даже не знали наверняка, что она беременна, – мы пробовали только пару месяцев, а задержка была всего на месяц. Мне сказали, так бывает, на таком малом сроке лучше не надеяться.
«Я говорил, что не надо надеяться», – заметил я в разговоре и до сих пор не знаю, утешал или упрекал. Потом мы целый год об этом не заговаривали, а потом решили попробовать, но в будущем месяце. То счета, то работы много, то время для родов выходит неподходящее – мы все откладывали на месяц, а на словах заверяли, что ничего плохого не случится. А потом появилась экспедиция, или надежда на экспедицию.
Вот еще кое-что о Елене: она была темпераментной, но никогда не орала; она однажды запустила в меня чашкой через всю кухню и попала точно в лоб, так что остался вот этот шрам, и я немилосердно дразнил ее, что при такой меткости ей место в команде «Лондонских метеоров», с ней бы они хоть иногда выигрывали, и потом она только однажды чем-то в меня запустила, только на этот раз – книгой; и она упрашивала меня не лететь, говорила, что мы слишком долго будем друг без друга. Она была права. Уже слишком долго. Мне осталось бесплодное пространство и много-много пустоты.
19 %, а спать не хочется. Кажется, я уже много-много часов не спал, и веки тяжелеют, иногда закрываются, но я не хочу засыпать. Хочу видеть, как мигают циферки, – на всякий случай. Смотрю, что за бортом. Там нет солнца, которое могло бы меня разбудить. Я снова включил весь свет: смотреть не на что, но яркий свет мешает отключиться. Головная боль на месте – как сосед, зашедший за стаканом сахара, задержавшийся выпить и застрявший на целую вечность. Здесь есть библиотека: книги, фильмы, музыка – все на компьютере и все мне нисколько не интересно: я в космосе, и я медленно умираю.
17 %, и тут меня осеняет. А вдруг это сообщение – числа, гудки, огонек – от инопланетян? Вдруг за мной наблюдают, окликают меня, а наша система принимает это за ошибку в операционке? Мы же не знаем, что тут есть. Мы здесь побывали на видео, а лично ни разу; вдруг они ждут нас здесь, вдалеке?
«Поздравляем, – скажут они. – Вы – первый добравшийся до нас вид. Вот вам наши секреты».
Следующие несколько часов я слежу за темнотой в Пузыре – и ничего. Ни корабля, ни инопланетян, ни звезд. Пусто.
15 %. Еще день. Солнце не встает. На завтрак съедаю белковый батончик со вкусом кофе – вообще-то, это кофейное мороженое, но больше похоже на десерт, а мне даже наедине с собой хочется вести себя как принято в обществе, вот я и говорю себе, что это просто кофе, – и запускаю очистительную установку, чтобы получить немного свежей воды. Несколько дней пил застоявшуюся. Пора бы начать жить по-королевски. Запасов провизии у меня на целую армию, даже на особые случаи. Мы собирались отпраздновать, когда пройдем полпути, когда корабль развернется назад. Мы собирались праздновать и снимать праздник, а потом это показали бы в новостях. Для этого праздника припасли пару бутылок шампанского – на пройденные полпути. Это они хорошо придумали. Хороший вышел бы праздник, я думаю. Я решил пить вино и есть батончики с ростбифом – лучшие из пайков, спонсор – какой-то знаменитый шеф-повар, – на сколько их хватит, а потом двигаться вниз по списку. Жареная курица и пицца пепперони пусть себе лежат в коробке вместе со своим вкусом лежалых чипсов. Мне теперь незачем сидеть на пайке. Шампанское шипит и пенится – здесь пузырьки всегда крупнее. Будь со мной кто-нибудь, я бы спросил, правда ли они больше из-за силы тяжести, или из-за скорости, или еще из-за чего-то, и правда ли шампанское здесь меняется. Так и чувствую, как сохнет от спиртного моя головная боль. Я подплываю к Пузырю, смотрю и чувствую, как во мне что-то вздымается, как волна. Как музыка – слышишь, как оркестр настраивает инструменты, расставляет пюпитры, продувает духовые, проверяет настройку. Я прихлебываю из горлышка и стараюсь держаться совсем неподвижно, придерживаюсь ладонями за бока, чтобы не сдвинуться, чтобы резче стали далекие звезды и заметнее, как мы двигаемся. Торчу там и пью.