«А почему не предусмотрено ручное управление на случай неполадок, Гай?»
«Каких? Неполадок не будет. Компьютер – само совершенство, он нас от любых бед спасет. Мы – всего лишь люди, понимаешь? Видишь ли, мы нажимаем кнопки, играем с джойстиками, и все летит к черту. Компьютер держит курс, мы держимся компьютера и возвращаемся домой. Так просто».
В фильме я собирался остановить этот кадр, задержать его на экране. То самое «последнее слово». Я подумываю с этого и начать фильм: небольшая вводная часть, это интервью, а потом стоп-кадр, и потом вернуться назад, где я один на корабле, остальные мертвые в своих койках, а потом еще дальше назад, где корабль в космосе, тарахтит себе по своей дороге, а счетчики горючего отщелкивают цифры, как старинные вокзальные часы. Врезка: начальные титры.
Все еще можно исправить – Гай умел, он бы справился. Он слишком рано умер. Окажись на моем месте он – последний, Последний из Могикан, – он бы вернулся домой и рассказал им, что случилось.
«Я слишком долго был один! – восклицал бы он. – Один! – И еще: – Я принимал те сообщения, в них не было смысла, потому я их игнорировал!»
Словно по волшебству – новый гудок, и вспыхивает красный огонек. 250480. Сообщение не меняется, говорит мне, мол, что-то не так, но что – не говорит. Ума не приложу. Я переписываю его снова и снова, каждый раз, как делаю запись в своем блоге (я его веду и теперь, в одиночестве, не имея понятия, попадет ли он домой). Я подумывал писать на стенах, на их крахмальной белизне, чтобы, если найдут, подумали, будто я сошел с ума в космосе, но решил, что в этой шутке нет смысла. Это не предупреждение о неполадке в системе, не отказ и, насколько могу судить, не сообщение. ИИ в нашем компьютере так и не дотянул до разумности. И я не верю, что это пытаются достучаться до меня инопланетяне – там, снаружи, ничего нет, уж это становится ясно, когда летишь сквозь неподвижную тьму, – так что это просто гудки. Может, они сообщают, что с горючим проблема. Или вообще ничего. Огонек гаснет, гудки смолкают, а компьютер показывает 9 % и снова замирает.
4
Я каждый день вношу в блог на компьютере записи и отсылаю их, сообщаю центру управления, что происходит, чтобы не возникло недоразумений. Хочу, чтобы там знали, что я здесь теперь один – или на самом деле мы с Эмми, – чтобы они собрались нас спасти – два тела, а не одно, – и рассказываю им о предупреждении, о числах, потому что вдруг они найдут способ мне ответить. Они, пожалуй, могли бы. Или: они столько раз нам говорили, что двигаться можно и быстрее, только не так долго. Может, они с этим справились. Может, за последние недели случился прорыв, и сейчас к нам с ревом несется корабль, он встанет с нами борт к борту и откроет люки, я выплыву в них и спасусь. Я и это записываю в блог, и все остальное, даже сны и что вижу снаружи, чтобы подсказать им, где нахожусь. Я пишу им, и кликаю «отправить», и больше не перечитываю, потому что мне не выдержать этой мысли. Одно дело – смотреть видео с другими, на секунду видеть их глазами. А своими глазами я бы этого полета не вынес, не думаю.
Мне недостает силы тяжести. Столько дней в пустоте, столько дней плавания в корабле, плавающем в пространстве, как матрешка в матрешке, и вот я решил, что хочу снова ощутить пол под ногами. Нам с самого старта не полагалось включать гравитационное поле: я знаю только, что пьезоэлектричество оно выжигает, как ничто другое.
«Немыслимый расход энергии на его поддержание». Не помню, кто из команды мне это сказал. Я щелкаю тумблером, и вот стены начинают гудеть, и все вибрирует, чуть заметно трясется, как стиральная машина, и я подтягиваюсь в сидячее положение, чтобы не сбило на пол, когда включится, и слышу звук, словно сломался сучок. Что-то сломалось у меня в бедре. Немыслимая боль. Она впивается в бок, и я валюсь на пол, вторая нога подгибается под моим весом, выворачивается за спину. Укол в этой ноге можно и не заметить – другая уже кровоточит, залила кровью верх штанины, стекает под меня лужицей. И среди всего этого снова звучат гудки, а я валяюсь на полу и экрана не вижу. Прежде всего нога. В аптечном шкафу есть бинты. Я их видел, и болеутоляющие, и, возможно, что-то еще, что тоже понадобится. Я пытаюсь закатать штанину, но что-то мешает, что-то твердое и острое торчит наружу, и мне думается: это, должно быть, кость. Ножницы. Надо разрезать штанину. Я подтягиваюсь по полу к столу, на ногу стараюсь не смотреть и стараюсь ее не волочить – и тем более ни за что не зацепиться, осколок кости торчит наружу, как жало крючка из рыбьей губы, – и втаскиваю себя на кресло. Шкаф над этим столом, мне удается его открыть, подтянувшись всего на высоту сиденья. Теперь ножницы, руки дрожат, не справляются с тканью, рвут, порют как могут, и мне наконец видна рана. Розовое – это кровь, желтая – моя кожа, все вместе как коралл. И на вид пористое, как коралл – в мелких дырочках, а из них выплывают пузырьки. Это моя кожа, сдвинутая наружу и вверх, и сквозь кожу на дюйм торчит сучок – чистый и деликатный, как моя операция над штаниной.