– Дерьмо! – говорю я. Я хватаюсь ладонями за стекло, чтобы остаться на месте, чтобы сосредоточиться на лице: хочу вдохнуть, но в горле ком, и я его выкашливаю, выдавливаю. Я подтягиваюсь к себе, лицом к лицу, заглядываю за стекло. – Это шутка! – ору я. – Кто надо мной прикалывается? – но я понимаю, что это не шутка и никто не прикалывается. Я чувствую, как бунтуют внутренности, не успеваю удержаться и чувствую во рту вкус рвоты – ужасный, горький. И инстинктивно глотаю, чтобы не плавала в воздухе. Все во мне рвется открыть койку, но я этого не делаю. Не знаю почему, но нет.
Дрожу – весь трясусь, толкаюсь через всю каюту к кабинным компьютерам. Ищу на них дату, обновление от центра управления. На экране горят сообщения, дожидавшиеся нашего пробуждения: «Дорогой экипаж, – гласят они, – добро пожаловать в новый дом на предусмотренный срок» – и стоит метка времени и метка «не прочитано». Я проверяю мониторы, счетчики, циферблаты и те показания, в которых что-то понимаю. Запас горючего 93 %, то есть от перехода всего несколько часов, как было, когда мы просыпались один за другим, выскакивали из коек в готовности стать первопроходцами, как нам было предназначено. Арлену полагалось быть первым, первым встать с кровати. Мы все вышли из стазис-капсул, а Арлен нет. Он должен был подняться на несколько часов раньше нас, подготовить корабль, включить свет и обогрев, проверить систему жизнеобеспечения. Он умер, и мы решили, что это неисправность системы. Не могли объяснить, как ни старались: диагностика показала, что все в полном порядке. И снова меня осеняет: виновата не система, а я. Я во время перехода открыл койку и вытащил его, а сам шмыгнул на его место. Я подтягиваюсь к нему и сквозь стекло разглядываю тело. Ученые предупреждали, что такое может случиться, если не войти в стазис: быстрое обезвоживание, распад плоти, невероятная потеря костной массы. Жаль, что я не закрыл ему глаза, прежде чем уложить на место, потому что они выглядят подделкой, будто из бумаги, а зрачки нарисованы тусклым черным фломастером.
Я убил Арлена. Только об этом и думаю, только это и вижу, и в полном смятении начинаю плакать, и не знаю, как перестать.
У Арлена было несколько часов для пробуждения остальной команды, а теперь эти часы достались мне. Я ругаюсь в пространство перед собой, и плачу, и смотрю, как слезы отслаиваются от лица, а потом срываются, и все смотрю на Арлена, который смотрит на меня, показывая, что знает о моей вине. Это моя вина.
Надо спрятаться, думаю я. Нельзя, чтобы меня таким увидели. Корабль – чертов огромный гроб, настроен на взрыв, чтобы затянуть команду в самое горнило, и мы взорвались из-за меня, а это – все это, сам я, как в зеркале, вроде игры света, вроде хитрого фокуса – все это не так, не по-настоящему, потому что быть такого не может.
Только вот я чувствую, что все по-настоящему. Я задыхаюсь и чувствую под собой пол, и он на ощупь настоящий, и все так, как было. Не понимаю как, но я вернулся на «Исигуро», к началу экспедиции, и я не тот, кем был.
Я в панике, потому что ничего не понимаю, как я мог здесь оказаться, и я подтягиваюсь через весь корабль, включая по дороге свет, к машинному отделению, к шлюзу и раздевалке. Здесь, в корме, есть помещения, где нам почти нечего было делать, там не было ничего нужного. Две комнаты в корме, в основании корабля – одна исключительно для топливных ячеек и панелей доступа к двигателю и одна только для аккумуляторов – их периодически проверяли Гай или Ванда, а остальные к ним не прикасались; нас этому не учили, да и желания не было. В одной кладовой хранилась большая часть продовольствия, и ее очень даже часто использовали, а в другой было оборудование для выхода, аварийные инструменты и все такое. Вот она; не помню, чтобы я здесь бывал, мне редко что-то отсюда требовалось. Если хочешь спрятаться, здесь самое место. Когда по нему плывешь, корабль огромен, как пещера, куда больше, чем нужно на шестерых: столько пространства заполнено только топливными ячейками, огромными аккумуляторами и ящиками с припасами. Они прикреплены к решетчатому полу зажимами и карабинами, чтобы не сдвинулись в невесомости. Я отпускаю зажимы – совсем чуть-чуть, чтобы под ящиком появился просвет в фут глубиной, и втискиваюсь под него. Отличный тайник, если только они не включат гравитационное поле – тогда ящик рухнет и меня раздавит. Этого не случится. Если произошло то, что я думаю – я снова здесь, на старте, и все пойдет как в первый раз, – тогда гравитацию пока включать не станут.