- Это изменило все, Гермес. Роза стала другим человеком. Эта женщина многое переосмыслила в своем отношении к себе и другим людям, прошла долгий путь, а затем приняла предложение выйти за меня замуж. Что до меня… - серьезно и тяжело заявил Ричард в ответ. - Я просто предпочитаю не делить с кем-то чайные чашки. После твоей смерти и ее изменений эта проблема исчезла.
— Вот чудеса. Либо ты врёшь чаще, чем дышишь, либо рыжульку и правда крепко головой приложило… Но я действительно счастлив. Наверное, ты единственный, кого по-настоящему хотел бы видеть рядом с ней, Генка. Хоть ты и хитрожопый жучара, но я всегда видел в тебе благородство, как бы старательно ты его ни скрывал, — воскликнул Гермес и, обернувшись, снова попытался хлопнуть спутника по плечу, с тем же результатом. После этого он вздохнул и, став серьёзным, произнёс: — Ладно, потопали, я чую, то, что тебе нужно, думаю, как и все мертвецы. Нам в центр города, а я неплохо его изучил — чёрт знает, сколько здесь скитаюсь.
— Я сейчас не дышу. Как, собственно, и не лгу, — с усмешкой ответил ему Ричард.
***
Они пересекали пропасти между крышами домов над серыми улицами, бродили по высохшим паркам, где цвели только нежные синие розы, которые каким-то чудом сохранили свой цвет. Затаившись в чем-то среднем между борделем, харчевней и храмом, ожидали, как мимо пройдёт процессия скарджей, что даже после смерти мечтали порвать кому-нибудь глотку и предпочитали двигаться строем. Половину сцен луна вымыла у Ричарда из памяти, вторая половина была слишком невероятна, чтобы её можно было рассказывать за кружкой пенного. Молодой капитан прекрасно сейчас понимал, почему Болт вернулся, так и не найдя свою супругу. Если Вайрн был городом денег и власти, Берандар — чести, Зефир — развлечений, а Вангелос — науки, то Ноктюрн был городом даже не смерти, а разрушенных грёз и погасших судеб.
Всех тех сожалений, что мы уносим с собой за мрачный предел, утраченных надежд, что никогда уже не воплотятся в реальность. Здесь абсолютно каждый из смертных мог увидеть свою самую важную грёзу, прежде чем окончательно попрощаться с ней навсегда. Ноктюрн был абсолютно и безнадёжно мёртв, как бы забавно это ни звучало о городе Смерти. Его временным "жителям" было не о чем мечтать, нечего желать, не к чему стремиться. Скорбное пристанище, чаще всего для сломленных душ, для которых последним милосердием было забвение их божественного ночного солнца.
Гермес таким не был. Даже в посмертии он сохранил в себе то пламя, что даровало ему власть над другими людьми. И дело было даже не в силе характера, стальной воле или уверенности в себе. Ричарда он восхищал другим: казалось, этот человек просто не умеет отчаиваться. Его смех был подобен раскатам далёкого грома, его гнев был способен сокрушать горы, и даже здесь, в последнем приюте, бывший капитан не изменился. Да, большую часть своей долгой жизни он не жил, а существовал ради лишь одной высшей цели. Но это его не сломило, а закалило настолько, что даже яркий свет луны не был способен вытряхнуть из этой ветреной головы память о Розе — человеке, что была его смыслом всего.
Рич был уверен, что он так любить не способен. Его собственные чувства были хищными, эгоистичными и, наверное, с общей точки зрения — нездоровыми. Лина была для солнцеволосого целью, яркой добычей, которой по силам стать охотником. Она привлекала его в первую очередь тем, что была смертельно опасна, но при этом полезна, умеренно умна и, куда уж без этого, божественно сексуальна. Ему был нужен вызов, и она с готовностью это давала, делая их странный дуэт похожим на полное боли и вожделения мазохистское танго. Но главное было в том, что эти обоюдные чувства никогда не были и, вероятно, не будут такими же безусловными, как у Гермеса к Розе. И это солнцеволосого абсолютно устраивало, потому что истинная любовь никогда не была одноликой.
***
Спустя два часа они вышли на пустынную площадь, что простиралась на многие сотни метров. Голый базальт перед грандиозным храмом надежд и мечтаний всего человечества. Место последнего сна. Если бы Ричарда попросили его описать, то он бы замялся, пытаясь подобрать подходящий эпитет, а затем, пожав плечами, ответил:
— Он был невероятно прекрасен и невыносимо уродлив, как и все наши сны, если их слепить воедино.
Стены постоянно находились в движении, перетекая подобно горячему воску, и даже наблюдая издалека, было невозможно определить его высоту. Храм словно достигал небес, грозя свергнуть богов своим великолепием, и одновременно был более приземист и ущербен, чем хибара последнего из бедняков. Это было не место. Это была концепция. Всех человеческих душ. Гермес его окликнул, прежде чем Ричард вышел на площадь, и с досадой, глядя в глаза, произнёс: