— Вы полагаете, что они вернутся?
— А почему и нет? Игра в прятки закончилась. Им ничего не угрожает…
— В отличие от нас, — вставила Ира. — И что же нам делать?
— Надеяться! Надеяться на Мартинеса. Если завтра вечером мы, вопреки расписанию, не выйдем на связь, то Сантьяго должен этим обеспокоиться и выслать к нам спасательную группу.
— Которая достигнет острова в лучшем случае послезавтра? — уточнил Морозов.
— Совершенно верно, — согласился с ним Санчес. — И то, если без проволочек.
— Иными словами, два-три дня нам придется провести под боком у бандитов? Но это же безумие!
— А у вас, Ирина, есть другие предложения?
— Да какие… Но нельзя же просто сидеть сложа руки и ждать, пока эти гады не явятся за нами.
— Все верно, — согласился с ней Санчес. — Мы и не собираемся сидеть. Утром я, господин Борисов и ваш жених отправимся в джунгли на их поиски.
— А мы?! — в голос воскликнули Морозов и Ира.
— Вам обоим придется отсидеться в лагере. И не спорьте!.. — Санчес, кажется, основательно брал инициативу в свои руки.
— Но почему? — на повышенном тоне вопрошал Саныч. — Чем я хуже, например, его?!
Он мотнул головой на Васильева.
— Ничем, — спокойно парировал инженер. — За исключением одного-единственного момента. Ваш возраст… Поймите, мы собираемся не на увеселительную прогулку в Дисней-парк, и черт его знает, чем вообще все закончится. Сколько придется завтра протопать… прежде чем отыщем ихнее логово. А местность тут… да вы сами видели! И не прогулочным шагом… Не всякий молодому по плечам…
— Вот и списали меня в старики. Спасибо на добром слове, — обиделся Саныч, в глубине души, однако, сознавая правоту кубинца.
— Зря ты так, Виктор, — рассудительно сказал ему Борисов. — Обиды тут ни к чему, слишком много на карту поставлено. Я помоложе тебя, и то не знаю, угонюсь ли за этими двумя жеребцами.
— Делайте как знаете, — пробурчал Морозов и демонстративно отошел в сторонку.
— Напрасно вы думаете, что вас сбрасывают со счетов. Вам будет задача гораздо труднее. Еще неизвестно, кому тяжелее придется, — сглаживая острые углы, продолжал Санчес. — Мы трое, чтобы ни случилось, отвечаем только за себя. На вас же ляжет ответственность за безопасность Ирины.
— Вот так-то, Саныч! — усмехнулся Васильев. — Вверяю вам самое дорогое, что у меня есть. Уж вы постарайтесь.
… Разговоры разговорами, а короткая летняя ночь летела к своему концу, и небо уже светлело на востоке, где зарождалась багряная, бесконечно далекая заря. Как ни взбудоражены были ночным происшествием островитяне, накал страстей спал, и людьми овладевала усталость. Споры давно стихли, но компаньоны не расходились по палаткам досыпать последние часы; обострившееся чувство опасности заставляло этих людей держаться вместе. Ира силилась вздремнуть, положив кудрявую голову на колени к другу. Васильев поглаживал ее оголенное плечо, точно успокаивал малого ребенка, а сам, размышляя о чем-то своем, смотрел в море, где ширилась и разрасталась на горизонте огненно-красная зарница. В душе его поселился страх, страх нормального человека перед неопределенностью, перед тем, что ждало их завтра. Ведь широко известно, что человек страшится не ее самой опасности, а ее больше ожидания. И не за себя переживал Васильев и не за собственное благополучие, а за свою подругу, которая в скором времени должна стать его женой, ибо он был ответственен за нее в первую голову, и должен был ее защитить. Как защитить ее он пока не знал, и лишь перебирал в голове приходящие на ум планы, силясь выбрать из них разумнейший. Но планы те были сплошь нереалистичными, да и сам он понимал, что не имеет право отсидеться на бережку за женской юбкой, в то время как другие, рискуя собой, отправятся в эти непролазные джунгли, где опасность ждет на каждом шагу…
Вшик… вшик… вшик… Монотонно звенел точильный брусок, остря лезвие мачете. Санчес привычными движениями, подобно косарю, правящему на сенокосе притупившуюся литовку, вел им по выгнутой стали. Закаленный металл отвечал сабельным звоном; отнимая точило, Санчес время от времени пробовал на ноготь остроту клинка, не находил ее достаточной, и тогда по прежнему монотонно и медленно, словно совершая какой-то ему одному понятный ритуал, плавными движениями вел бруском по лезвию. Смуглое лицо его было задумчиво, губы упрямо сжаты. О чем он думал в преддверии все больше входящего в свои права утра: о той угрозе, что источали джунгли, и с которой придется сегодня столкнуться; или о бедной Глории, попавшей в неизвестно чьи руки; что с ней и жива ли она? Или о чем-то другом, что раскрывать пока рановато?..