Он развернулся и ушел по коридору. С лестницы колобком скатился Андрео, подтолкнул винтовкой Саныча в противоположную штольню. В ней царил полумрак, освещение давал задраенный в стальной решетчатый кожух фонарь, и накала его было явно недостаточно. Впереди угадывались очертания глухой металлической двери. Обогнав Саныча, Андрео нашел на стене звонок, в помещении за дверью отрывисто звякнул зуммер. С обратной стороны открылся лючок, за прозрачной переборкой, расплющив о стекло нос, возникло лицо. Узнав своего, надзиратель выдвинул засов, и массивная дверь с ржавым скрипом отворилась.
В комнатенке, куда они попали, было чуточку светлее. Прямо над столом, вмонтированный в бетон, горел светильник; на столике лежал вырванный из тетради, неровно разлинованный листок, исчерканный столбцами цифр. Тут же валялся деревянный стакан для игры в кости и два нумерованных кубика.
Второй вертухай снял с вбитого в стену крюка стальное кольцо с двумя висевшими ключами, прошел к камерам. Оглянувшись на Ирину, просунул ключ, больше похожий на длинную, загнутую на конце отмычку, в скважину, щелкнул и потянул створку на себя.
— Ребята, я туда не пойду! — воспротивилась было Ира, но Мигель, схватив ее за теплые плечи, бесцеремонно втолкнул внутрь и с грохотом захлопнул дверь.
— Да как вы смеете! — возмущению Саныча не было предела. — Вы не человек! Вы животное, вы…
Как и всякий интеллигент Морозов почти не использовал в своем словарном запасе матерных слов, однако именно этих, подходящих обстановке словечек, сейчас ему как раз не доставало. Эмоции переполнили его и, прежде чем сообразить, что он делает, Морозов, неожиданно для всех и в первую очередь для самого себя, плюнул в наглую рожу Мигеля.
Набычившись, Мигель медленно провел пятерней по щеке, размазывая плевок по щетине. Лицо его исказила разъяренная гримаса, увидев которую Саныч понял, что его сейчас будут убивать. Сильная рука сдавила ему горло, перекрыв всякий доступ кислорода в легкие, и оторвала от пола. Увидев вблизи вылупленные, потемневшие от бешенства зенки, Саныч зажмурился.
Крепкая затрещина швырнула его в каземат. Он покатился по полу, упал на что-то мягкое и не шевелился.
Полковник, не в пример ученому, зашел в камеру добровольно, дверь за ним затворилась, щелкнул запор.
— Осторожнее, профессор, вы отдавили мне ногу, — послышался знакомый голос, и мягкая куча под Санычем зашевелилась.
23
— Кто здесь? — шепотом спросил Саныч, ничего решительно не видя в могильном мраке каземата и сполз с завозившейся под ним кучи.
В камере было кромешно темно, блеклые лучики от светившего в караулке светильника узкими полосками просачивались через неплотно подогнанные щели стальной двери, не позволяя разобрать, сколько еще человек томилось в ее застенках.
— Да я это, Васильев! — пробурчали сбоку. — Профессор… отпустите мое колено. Своим неожиданным появлением вы и так чуть не сделали меня инвалидом.
— Извините… — пробормотал Саныч, поспешно отдергивая руку. — Ни черта не видно… Володя, вы здесь один? А где Кирилл?
— Да все мы здесь… — ответил из непроглядной тьмы Борисов. — Место встречи, как в том кино… изменить нельзя.
Морозов пошарил рукой по холодному полу вокруг себя, наткнулся на колючий край высохшей травяной подстилки и переместил на нее свое тело. Мягче от того не стало, как и хоть сколько-нибудь теплее.
— А что с Ириной? — зашуршал рядом циновкой Васильев.
— С ней все нормально, — ответил Саныч в обычной своей манере. — Сидит в соседней камере.
— Значит, вместе с Глорией. А они… они ее не тронули? — спросил Васильев упавшим голосом, готовый услышать самое худшее.
— Нет, — поспешил его успокоить Саныч. — Но Ира у вас молодчага. Любого мужика за пояс заткнет. С характером девушка, уважаю.
Воспряв душой, Васильев на коленках подполз к стене и застучал по ней костяшками пальцев, приложив ухо к камню в надежде на ответ. Но монолитная плита глушила стук, и в камере за стеной его не слышали. Он застучал еще с большим упорством, сбивая до красноты казанки.
— Зря стараешься, — с простуженной хрипотцой заметил из своего угла Борисов. — Тут все равно, что в могиле. Не дозовешься.
Васильев сдался не сразу, осознав всю бесплодность своих попыток лишь разбив до крови кулак. Отсев на травяную подстилку, с досады скрипнул зубами: