– Ничего не понимаю, – сказал Дизель. – Джой-стрит ничем не отличается от всех остальных жилых улиц на Хилл. Те же дорогие дома. Многочисленные местные жители. Ничего необычного для района Бикон-Хилл. Я надеялся найти здесь что-нибудь, имеющее отношение к слову «бескорыстный» из нашей загадки. Церковь, например.
Весь текст загадки был записан у меня в блокноте: «Те, чьи умы захвачены бескорыстными мыслями, дарят Радость, когда говорят или действуют. Радость следует за ними по пятам, как тень, которая никогда не покидает их».
Дело шло к вечеру, и солнце на небе стояло уже низко. Когда мы приехали, на Джой-стрит было солнечно, а сейчас мы оказались в тени.
– Мы в тени, – сказала я. – Солнце садится, и улицу Джой-стрит накрывает тень. Может быть, это и имеется в виду под тенью Радости?
– Все может быть, только это все равно ни к чему нас не приводит. В основном тень сюда отбрасывает здание Палаты общин. И тень эта меняется. Солнце движется по небу, и тень движется вместе с ним. Верхушка этого здания к моменту, когда солнце окончательно сядет, укажет по меньшей мере на полдюжины разных мест.
– Если тень из второй половины загадки отбрасывается Палатой общин, то, возможно, первая ее часть ссылается на людей в этом государственном учреждении. Те, чьи умы захвачены бескорыстными мыслями, дарят Радость, когда говорят. Может, так?
– Все это как-то слишком натянуто, – сказал Дизель.
Я схватила его за руку и потащила за собой.
– Пойдем посмотрим на здание Палаты общин.
– В тебе вдруг проснулся энтузиазм спасать мир?
– Я хорошо мотивирована. Меня хотят убить. Насколько я понимаю, если я найду этот дурацкий камень, то этим могу сохранить свою жизнь.
– Значит, мир тут ни при чем… Все дело исключительно в тебе самой?
– Да. Остальной мир меня, в сущности, заботит мало. К тому же я не всегда берегу окружающую среду. Иногда я выбрасываю баночки из-под йогурта в мусор.
– Я в шоке, – сказал Дизель.
Он ответил на телефонный звонок и, пока слушал, пялился на свой ботинок. Затем голова его непроизвольно качнулась из стороны в сторону, как будто он не мог поверить услышанному. А может, просто не хотел слышать то, что ему говорили.
– Я как раз там, – сказал Дизель и выключил телефон.
– Что такое? – спросила я.
– Сэндман снова сбежал.
Мы стояли через улицу от парка Бостон Коммон, и Дизель взглянул в сторону его зеленых лужаек.
– Давай прогуляемся, – сказал он.
– Собираешься поискать Сэндмана?
– Да.
– А как же насчет спасения мира?
– Это не займет много времени.
Мы перешли улицу и по дорожке направились в сторону Лягушачьего пруда. Зимой здесь всегда полно людей на коньках, а летом, в жару, мелкий пруд превращается в место купания детворы, «лягушатник». Сейчас, в межсезонье, Лягушачий пруд был закрыт для посетителей. Мы прошли мимо него к сцене для оркестра и обнаружили Сэндмана, который сидел на ступеньках и грелся в последних лучах уходящего солнца.
– Эй, Морти! – окликнул его Дизель. – Как дела?
– Неплохо, – ответил Морти. – Вот, наслаждаюсь нормальной жизнью.
– Всем было бы намного спокойнее, если бы вы наслаждались нормальной жизнью в доме своего сына.
– Мой сын – слабак и нытик.
– Мы тут собрались на экскурсию в Палату общин. Не желаете пойти с нами?
– Какая-то новая проделка?
– Угу.
– А как же мой сэндвич с докторской? Успею я вернуться назад, чтобы не пропустить фургончик с бутербродами?
– Сэндвич с докторской колбасой я вам гарантирую.
– О’кей, тогда я с вами.
Мы вернулись тем же путем через парк, прошли по Бикон-стрит, а потом еще жутко долго добирались пешком до здания Палаты общин. Следуя указателям, мы направились к входу для посетителей справа от главных ворот. Дверь была заперта. Вокруг никого. По воскресеньям доступ публики в Палату общин был закрыт.
– Нет проблем, – сказал Дизель.
Он провел рукой, замки щелкнули, после чего дверь легко открылась.
– Это же Палата общин! – напомнила я. – Нельзя вот так просто вламываться в подобное учреждение!
– Никуда я не вламываюсь, – спокойно ответил Дизель. – Дверь не заперта.