– Благодарю вас за комплимент, сир, – вмешался Хэтчет.
Мы вывели Гло на улицу и усадили в машину.
– Как ты? – спросила я.
– Загляденье, – ответила она. Из ее приоткрытого рта на рубашку капала слюна.
Мы заехали на квартиру к Дизелю, забрали Карла и посадили его на заднее сиденье вместе с Гло.
– Эээх? – сказал он Гло.
Гло закивала, словно кукла с качающейся головой.
– Бедолага.
– Возможно, нужно заехать больницу, чтобы ее там проверили, – сказала я Дизелю.
Мы отправились в клинику, но, пока ехали, Гло начала приходить в себя.
– Это было оф-ф-фигительно страшно, – сказала она, стуча зубами. – А Хэтчет этот… Он просто псих!
– Покажем твой порез доктору? – предложила я. – Может, там швы наложить нужно, как думаешь?
– Нет. Я хочу домой. Хочу залезть под душ. Я все время чувствую запах грязи, он меня преследует.
– Должно быть, они держали тебя в подвале, где на полу была грязь.
– Возможно, но мне кажется, что этот запах исходил от Хэтчета. Не думаю, чтобы в доме было электричество. Было совершенно темно, если не считать фонарика в форме керосиновой лампы, с помощью которого Хэтчет демонстрировал мне свои ножи. Они у него лежали на столе. У одних были кривые лезвия, у других – волнистые. Все они были разных размеров, но острые, как бритва. Он рассказывал, что собирает ножи с семилетнего возраста. А еще у него есть чемоданчик – наподобие тех, с какими ходят коммивояжеры, – доверху набитый всякими порошками и снадобьями, чтобы можно было отравить человека. У него там были ядовитые пауки в банках и пузырьки со змеиным ядом. На все это было бы очень даже любопытно смотреть, если бы я была не в наручниках. Я всегда думала, что было бы забавно оказаться в наручниках в определенных ситуациях, но на деле вышло, что в любой ситуации ничего забавного в этом нет. Это страшно, страшно, страшно… Особенно если при этом кто-то вытаскивает нож и не торопясь, с расстановкой, режет тебя. Как раз когда я звонила, он хотел испробовать на мне еще один нож, но тут вошел Вульф.
– И остановил его.
– Да. Вульф пришел в бешенство. И должна вам сказать, что, когда Вульф приходит в бешенство, страшно даже лишний раз вздохнуть. Я видела его в свете фонаря. Лицо его ничего не выражало, только глаза стали темными и холодными, словно черное стекло. Когда он заговорил, голос у него был мягким, но слова он произносил очень отчетливо и тщательно их подбирал, словно понимал, что разговаривает с идиотом. И у меня было такое чувство, что если этот идиот сделает что-то неправильно, то лучше уж ему самому выпить яду.
– А о камне Вожделения Вульф ничего не говорил? – спросил Дизель.
– Нет. Он вообще мало говорит. Он спросил у Хэтчета, звонила ли я по телефону. Осмотрел мою руку, не нужно ли наложить швы, и решил, что не нужно. Затем он велел Хэтчету очистить рану и забинтовать ее. Когда Вульф проходил мимо меня, от него пахнуло анисовым ликером «Самбука». Вид у него устрашающий, но в то же время у меня возникло безумное желание лизнуть его.
– Я тоже обратила внимание на этот запах, – сказала я. – Когда бы Вульф ни находился рядом со мной, я всегда улавливала тонкий аромат аниса. А ты пахнешь Рождеством, – улыбнувшись, сказала я Дизелю. – Песочным печеньем, елкой и корицей.
– В этом мое проклятье, – согласился Дизель. – Женщины и маленькие дети ходят за мной косяками.
Гло выглянула в окно машины.
– Это же твоя улица, – сказала она мне.
– Я подумала, что будет лучше, если эту ночь ты проведешь с нами.
– Спасибо, это действительно здорово. Я до сих пор не могу еще прийти в себя. Я даже не видела, как Хэтчет подошел. Поставила машину и направилась домой, а он вдруг схватил меня. Думаю, у него был электрошокер, потому что я мгновенно очутилась на земле. Очнувшись, я поняла, что на мне наручники, а на голову что-то надето, так что я ничего не видела. Удивляюсь, как меня еще удар не хватил, потому что сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Я понятия не имела, кто меня похитил и куда мы едем. А потом появился этот запах. Когда у тебя на руках наручники, а на голове – мешок, мусор пахнет смертью. Я даже испытала некоторое облегчение, когда поняла, что это Хэтчет, пока он не устроил демонстрацию своих ножей.