Он резко метнулся вглубь — в сторону двери в подпол.
Женщина пошла за ним, не торопясь, как палач. Он толкнул дверь, влетел внутрь, начал спускаться по каменной лестнице. Тишина. Только гул в ушах и кровь на губах.
Внизу — подвал. Старый, сырой. С телами, прикованными к стенам. С кругом на полу. Здесь он уже был.
Он быстро огляделся. Круг — треснут, но цел. Символы выжжены, но живы.
Он знал, что делать.
Из-за спины — шаги. Медленные. Уверенные.
Она шагнула в круг. Каменные стены погреба, увешанные старыми телами, будто сжались, дыша вместе с ней.
Асколь поднялся навстречу, шатаясь, с трудом удерживая посох. Он уже почти не чувствовал руку. Она бросилась вперёд и ударила.
Глухой звук. Он врезался спиной в каменную стену, соскользнул по ней вниз. Посох выпал из руки. В глазах — пульсирующий мрак.
Она подошла.
— Ты… обещал… восстановить, — сказала женщина глухо. Глаза её светились чужим светом, будто внутри неё — ядро ужаса. — Нарушитель, — прошипела она, поднимая руку.
Это должен был быть конец.
Но сзади, из темноты, вдруг раздался голос. Тонкий. Тихий. Живой.
— Мама…
Женщина замерла.
Мгновение — как вечность. Голос, словно нож, прорезал всё, чем она стала. Прямо в сердце — туда, где память ещё теплилась.
Она не обернулась сразу. Пальцы её дрожали. Затем — медленно, как в сне, повернулась.
На пороге стоял мальчик. Один из тех, кого Асколь спас. Худой, бледный, но настоящий. В глазах — слёзы, страх и надежда. Он сделал полшага вперёд.
— Мама…
Женщина осела чуть в плечах. Как будто с неё сняли груз, что давил годами. Она смотрела на него, будто не веря. А потом… выдохнула:
— …Микас… мой мальчик.
Это имя. Из глубины. Из жизни. Из той, прежней.
Её руки опустились.
Асколь, с трудом приподнявшись, уже сидел в круге. Раны ныли, но разум — ясен.
Он закрыл глаза, губы зашевелились. Последние слова. Ткань мира вокруг задрожала. Он положил ладонь в центр круга.
Свет вспыхнул — чистый, ослепляющий, беззвучный.
И в этом свете — всё застыло.
В последний миг, когда свет охватил её тело, поглощая всё — плоть, силу, ярость, — нечто пробежало внутри неё. Вспышка памяти. Мир, который был её, до того, как её имя стерлось.
Она стояла у дома. Лето. Тёплый ветер трепал косынку. Солнце играло в волосах, в руках — корзина с мятой. По траве бежал Микас — крошечный, босой, смеющийся.
— Осторожно, не упади! — крикнула она, улыбаясь.
Он обернулся, захохотал и упал прямо в цветы. Засмеялись оба.
…Потом — осень. Три старца в чёрных рясах вошли в деревню. Один говорил про Свет, другой — про защиту, третий — просто смотрел. Они были вежливы. Странно добры. Они пришли не к ней — ко всем. Но когда они смотрели на неё, она чувствовала… предчувствие.
…Микас рос. Муж исчез. Никто не знал, куда. Но у неё был сын. Он улыбался, тянул к ней руки, спрашивал про звёзды. Она пела ему на ночь. Клала ладонь ему на лоб, чтобы защитить от кошмаров.
— Мам, а ты всегда будешь рядом?
— Всегда, Микас. Пока ты дышишь — я рядом.
…Потом — чужие дети. Исчезали. То один, то другой. Она замечала — они были друзьями Микаса. Он молчал. А потом — начал болеть. Становился другим. Не ел. Не играл. Смотрел в потолок.
Она пошла к старцам. Она умоляла. Она плакала. Потом кричала. Потом — боролась. А потом…
Она пошла к старцам. Она умоляла. Она плакала. Потом кричала. Потом — боролась. А потом…
…Кровь. Верёвки. Алтарь. Тьма. Холод. Голоса.
— Ты — сосуд. Ты — защита.
…Они держали её. Что-то вкалывали. Горели лампы. Металлический звук.
— Это не он… — прошептала она, глядя на мёртвое лицо младенца. — Это не мой сын…
…Её рвали. В неё зашивали. Плоть. Чужую. Она кричала. Звала Микаса. Но слышала только шорох нитей, мрак и голос старца:
— Ты должна принять. Или забудешь себя.
…Когда она очнулась, боли не было. Но и её — больше не было. Не осталось страха. Не осталось имени. Только цель.
…Потом был огонь. Нападение. В Келван пришли другие — с мечами, с криками, с факелами. Она не думала. Она увидела, как кто-то схватил её мальчика, потащил. Он звал. Он плакал.
Она взорвалась. Как вулкан. Как бездна. Как сама боль.
— Не трогайте моего сына!
…Сотни тел. Кровь. Разорванные кости.
…Теперь — свет. А перед ней — мальчик. Такой же. Как тогда. Маленький.
Он не боялся.
Он просто сказал:
— Мама…
И она… вспомнила, кем была.
Она улыбнулась. По-настоящему. В последний раз. Сквозь слёзы.
— Прости… Микас…
Свет сомкнулся.
Асколь прижался к холодной стене, глаза закрылись, дыхание постепенно выравнивалось. Женщины больше не было. Навсегда.