Незнакомец, сидевший подальше от стойки, поднёс ложку ко рту. Тёплый, густой, с привкусом серого хлеба, кислой капусты и… тмина. Тмина. Точь-в-точь как в том отваре…
Память, точно шип с кровоточащего корня, выдернулась из глубины. Мир вокруг как будто сдвинулся. Ощущение трактира рассыпалось, словно оно было лишь обёрткой.
Запах тмина из супа слился с запахом травы, что они несли в вёдрах… Солнечный луч в высоком окне трапезной стал ярче, ослепительнее… Шум корчмы сменился звонким смехом и плеском воды…
Запахло мылом, ветром с лугов и тем редким солнцем, что пробивалось сквозь пыльные стёкла трапезной. Трое — юный веснушчатый, высокий с насмешливыми глазами и третий, с серьёзным взглядом и чуть сгорбленной спиной — ворвались в каменный коридор хранилища. Вёдра в их руках плясали, расплескивая воду. Пучки травы для отвара вываливались из фартуков. Они неслись, спотыкаясь на неровных плитах, будто за ними гнался сам император с огненной розгой.
— Видел рожу отца Боямира?! Когда котёл взбухнул паром к потолку?! — кричал один.
— Он как рыба был! Вот так! — другой корчил рожу, раздувая щёки.
— Это потому что ты, остолоп, туда крысиного корня подсыпал! Думал, перец?
— Да это он сунул! Клянусь Пресветлыми!
Хохот оглушил каменные своды. Веснушчатый, не удержав равновесия от хохота да ещё и поскользнувшись на луже, грохнулся на плиты, как мешок с репой. Молитвенная доска, которую он нёс, с гулким стуком проехала по полу и встала торчком у самых ног внезапно появившегося в проёме отца Боямира.
Тот стоял, как изваяние гнева. Его знаменитый нос, формой и цветом напоминавший переспелую картофелину, горделиво возвышался над насупленными бровями.
— Так… Значит, мы теперь поливаем каменные полы? Ускоряем рост священной плесени? — спросил он ледяным тоном.
— Чтобы в храме зелень быстрей росла… для украшения алтаря… — попытался пошутить один из виновных.
— Молчи, философ. Завтра весь нижний хор будет звенеть твоими зубами от усердия. И не только твоими, — оборвал его Боямир.
Наказание, как водится, должно было принести пользу. И вот уже троица, понуро переминаясь, драила плиты в кельях старшего священника. Скрежет щёток по камню, запах уксуса и мыла.
— Я ж говорил: не чихай в хоре! А ты как рванул – у Боямира аж накидка трепыхнулась, как парус на ветру! — шипел один.
— Он сам виноват! У него ж портки на заднице вон висят, как флаг победы после пиршества! — огрызнулся другой.
— Представь, если б они заговорили… «Ишь ты, снова пост на неделе! Живот подвело!» — добавил третий.
— Тише! Я в хоре от твоего чиха чуть не подавился просфорой! — вспомнил первый.
— А я – чуть не обоссался от смеха! В прямом смысле! — признался второй.
Вечер заглядывал в высокое окно. Они сидели на корточках в старой часовне, натирая до блеска уже и без того чистый пол. Усталость смешивалась с тихим довольством. Один вдруг прошептал, глядя в пыльную розетку окна:
— А ведь хорошо бы… чтоб мир всегда таким был. Тихим. С ветром в окно. Без дурацких правил… без людей, которые их придумывают.
— Без наставников с картофельными носами и флагами на задах, — добавил второй.
— Без вас двоих было бы чертовски скучно, болваны, — ухмыльнулся третий.
И они засмеялись. Сначала тихо, сдерживаясь. Потом уже не скрывая — смех катился по каменному полу, отскакивал от сводов, звенел в темнеющем небе за окном. Даже если услышат. На этот миг им было плевать.
— Сударь благодетельный... — раздался голос.
— Помогите нам... — повторил он.
— Вы тут?
Незнакомец отдёрнулся на уже третий зов какой-то женщины. Он поднял взгляд от супа и посмотрел на неё.
Она странно улыбалась — уголки рта едва приподняты, но глаза оставались настороженными, словно боялись моргнуть. Черты её лица были словно вытерты временем: острые скулы, тонкие губы, кожа с сетью мелких морщин, как высохшая глина под солнцем. Лоб высокий, волосы собраны в узел, из которого выбивались пряди — не то седые, не то покрытые пылью. Одежда — мешковатая, крестьянская, но с налётом чего-то неуместного. Суконный серый плащ, облепленный дорожной пылью, выцветший передник с узорами, каких давно не ткут. На ногах — тяжёлые мужские ботинки. Она выглядела как женщина с тракта… но в её спокойствии было что-то неестественное. Не утомлённое — чуждое. Пальцы жилистые, с землёй под ногтями, царапинами на коже. Но при движении руки незнакомец заметил: пальцы едва дрожат. Не от усталости. От напряжения — или страха.