Через несколько мгновений глаза начали привыкать. Асколь сделал шаг вперёд. Пол под ногами был пыльный. Скрипел. Воздух внутри — тяжёлый, с затхлым привкусом старого железа, но без запаха — как будто сам нос не знал, на что реагировать.
Перед ним раскрылась длинная комната.
Двенадцать кроватей. Две шеренги, по шесть. Узкие ложа с жёсткими рамами. У каждой — ребёнок.
Они стояли — по одному у изголовья. Все. Неподвижно.
Кожа — бледно-синяя. Не синюшная от холода — именно бледная, как мрамор, с синевой по внутренним граням. Пятна и переливы цвета не были случайными — будто внутренняя структура изменилась, став почти полупрозрачной. Глаза… зрачки расширены настолько, что белки — лишь фон, прожжённый сетью красных линий.
На них не было ничего, кроме коротких штанов — грубой ткани, как монашеское бельё, изношенной, расползающейся по швам. Они не дрожали, не моргали, не отворачивались. Только смотрели.
Женщины, что шла перед ним, больше не было. Никаких звуков её шагов. Ни воздуха от движения. Она исчезла так, как исчезает сон — бесследно.
Он остался один. С детьми.
Он не двинулся. Не знал, сколько их: в начале было двенадцать. Потом он увидел ещё троих в углу. В следующую секунду — уже десять. Потом снова двенадцать. Кто-то стоял дальше, у стены. Или это просто тень? Потом — пусто. А потом — рядом с ним, почти на расстоянии вытянутой руки — силуэт.
Галлюцинации? — промелькнуло в голове.
Нет запаха. Нет следа. Нет дыхания.
Он перебирал известное.
Травы: нет симптомов вдыхания горького зела — слёзы не идут, кожа не зудит.
Отвар плесени навен-цихи? Нет — зрачки должны были бы сужаться.
Восколюбий? Галлюцинации, да. Но они плывут. Здесь всё статично.
Чары на замедление? Тело должно чувствовать вязкость. Он двигается нормально.
Печать сна? Нет зевоты, нет утери координации.
Искажение поля? Вероятно. Очень. Но ни одна известная формула не даёт таких эффектов.
Ничто не сходилось. Всё слишком стабильно и слишком подвижно одновременно. Реальность здесь была другой. Иной.
Он резко оглянулся. Комната та же. Или почти та же. В углу теперь стояли двое. В проходе — один, с поднятым подбородком. Или его не было?
Асколь чуть прикрыл глаза.
Они могли быть бесконечны. Или их могло не быть вовсе.
И всё же взгляд — он чувствовал его. Сотни крошечных зрачков. Некоторые из них были слишком высоко, как если бы дети стояли друг на друге. Или висели на потолке?
Кто из них может навредить?
Он не знал. Но их присутствие утомляло, словно разум перегревался, не в силах обработать картинку. Бессознательно он чуть отступил назад, но не вышел. Внутри что-то шепнуло: покинешь — не вернёшься.
Как защититься?
Он мысленно напрягся. Углубился. За фоном напряжения — новая мысль, цепкая:
Хранители.
Я не первый.
В этом доме были другие. Он чувствовал отпечатки их внимания. Следы чужой концентрации. Иная энергия, оседающая в пустоте, как пыль на ладони. Они не пришли собирать травы. Не для исцеления. Они искали. Что-то или кого-то. Для ритуала.
Но один хранитель не справился. Ритуал не был ему известен. Не принадлежал Ордену.
Следовательно — ритуалы чужие. Малоизвестные. Запретные.
А что делали с теми, кто не знал?
Ответ не требовал слов. Он стоял в комнате, полной детей, и чувствовал, как тело вспоминает ужас быстрее, чем разум его осознаёт.
Он сжал посох. Обеими руками. Костяшки побелели.
Внезапно, как будто издалека, сквозь толщу воды, донёсся голос:
— Помоги мне и моим двум друзьям...
Звук — будто эхом от камня. Вроде близко, но неясно, где начало, где конец.
Асколь повернулся.
— Вас трое...? — проговорил он.
— Просим... Помоги... — повторил голос, уже ближе, настойчивее.
Из тьмы вырвался силуэт — детский, резкий, быстрый. Он несся прямо на него.
Асколь отступил в сторону, сердце сжалось — но ничего. Ни удара, ни касания, ни даже колебания воздуха. Силуэт исчез. Или не существовал.
— Избавь нас... — прошептал кто-то рядом, почти у самого уха.
Асколь резко развернулся. Никого. Или — мальчик, стоящий у стены. Или — его тень.
Он выпрямился, поставил посох вертикально, затем, медленно, не отрывая взгляда от тьмы, начал вычерчивать круг вокруг себя. Посох скрипел по полу, оставляя тонкую, но различимую борозду в пыли.