— Atrium signum, quod non mentitur… Per lucem in ruina… — заговорил он. Голос был ровным, но в нём ощущалось напряжение. — Obruo umbram… figo memoriam… ex fide, per ordinem, per Oskollum…
Это были фразы из Книги Осколков — не ради силы, а ради ума. Для удержания восприятия. Для того, чтобы не потерять себя среди искажённого.
Он вытащил из кармана крошечный, завёрнутый в промасленную ткань флакон. Внутри — настой на основе Бледоцвета, Сонобойника и крошечной дозы Мглошипа. Такой отвар не усиливал силу — он отгораживал разум от искажения. Настой ясности.
Капнул каплю на палец, провёл между бровей, чуть выше переносицы.
Тут же — звон. Не резкий, не громкий. Как удар по медному кольцу где-то под сердцем. Он шёл по костям, по дыханию, вытесняя лишнее, гася эхо, рассеивая статичные галлюцинации, вернув осязаемость полу под ногами
Круг внутри стал ощутимым — не как защита, а как зона стабильности. Магическое поле выравнивалось. Он мог думать. Видеть.
И то, что он увидел — отняло последние сомнения.
Комната изменилась.
Свет погас. Осталась серость. Пол — гнилой, скрипящий. Стены облезлые. Паутина по углам. Кровати — ржавые, с порванными матами. Грязь. Плесень. Запах гноя и старого мыла.
На них — дети.
Настоящие. Живые. Или почти. Один — сгорбленный, схватившийся за живот. Другой — еле дышал, глаза вперёд, стеклянные. Третий — сел. Руки дрожали.
Остальные — пятеро, шесть, может больше — лежали в странных позах. У кого-то не было руки. Кто-то был покрыт язвами. Два тела в углу — чересчур тихие. Они были неподвижны.
Всё это — правда. Всё, что было до этого — ложь. Обёртка.
Асколь не двинулся. Круг держал поле, но он чувствовал, как реальность за его пределами продолжает давить.
Здесь время идёт вспять, прыгает… Это не просто место. Это — место сбоя. Нарушения. Отголосок чьего-то знания. Чужого знания. Запретного.
Но кто были эти жители? Те, что на улице? Кто — дети, а кто — остатки? Что реально?
Выйдет — и снова окажется в ловушке образов. Тогда — не выбраться. Тогда — не помочь.
И тут мальчик, сидящий на кровати, глядя прямо в глаза, хрипло, будто сквозь иглы, произнёс:
— Нельзя нам жить… Помоги… Не лечи… Меч…
Из темноты второго входа начали входить фигуры. Те, кто ещё недавно стояли снаружи, теперь двигались — медленно, беззвучно. Их походка была неуверенной, как будто ноги не помнили землю. Кожа — вялая, тёмная, со складками, как у давно высохшего плода. Руки свисали вдоль тела, иногда подрагивая. В глазах — стекло.
Никто не говорил. Лишь редкие повороты головы, как по команде. Плечи у кого-то дёргались рывками. У женщин почти не осталось волос — местами редкие пряди, будто забытые.
Впереди шла она.
Женщина в знакомой одежде. Та, что была в корчме. Узнать можно было по обмотке на рукаве и по тонкому ремню. Остальное — другое. Лицо наклонено вперёд. Вокруг тела будто струился чёрный дым, только он не поднимался вверх, а оседал вниз. Свет в этом дыме тускнел.
Глаза не отражали света. Волосы — мокрые, будто их кто-то мыл в пепле. Руки — опущены, ладони раскрыты. Платье длинное, оборванное снизу, волочилось по полу, шурша как сухая трава.
Губы разошлись. Звук не сразу дошёл до слуха — будто пробирался сквозь толстое стекло.
— Вылечи… моих… детей… Ты знаешь как…
Каждое слово будто проходило через стену. А потом — удар. Не щелчок, не стук — напряжение, не имеющее источника. Как будто воздух споткнулся о себя. Пол дрогнул. Посуда шевельнулась на столике. У кроватей с детьми занавес качнулся, хотя окна не было.
Асколя качнуло вбок. Лёгкий сдвиг — но в нём не было движения. Только чужая воля.
Дети вздрогнули. Их тела прижались к матрасам. Или их прижало.
Женщина стояла. Лицо не двигалось. Из-под волос просвечивало что-то похожее на улыбку. Не радостную. Руки не дрожали, но пальцы приоткрылись, как когти.
Позади неё — остальные. Кто-то согнулся. Кто-то поднёс руку к щеке. Один наклонился и больше не выпрямился. Они не двигались в привычном смысле — в них не было решения двигаться. Только застывшее следствие чего-то, что уже произошло.
Шаг.
Женщина приблизилась. Нога опустилась с особым щелчком. Пауза.
Ещё шаг. Колено чуть подвело. Второй шаг — уже ближе. Каждый шаг будто не ей принадлежал. А тем, кто внутри.
Асколь знал — ещё немного, и круг сломается. Поле дрожало. Не сила — сама возможность оставаться в этом месте.
Он поднял посох. Ударил.
— Даю согласие. Хватит.
Пыль осела. Шорохи прекратились. Всё вокруг притихло.
Дети расслабились. Один повернул голову в сторону. Другой вздохнул. Третий закрыл глаза.
Женщина медленно наклонила голову набок, как птица. На выцветших губах дрогнули слова: