Пальцы коснулись воротника. Движение было медленным, почти грациозным. Она стянула накидку с плеч, и та соскользнула на пол — тяжело, как намокшая ткань. Освободившееся тело не было телом женщины. Оно не было телом вовсе.
От ключиц и до таза — вместо груди, вместо живота, вместо плоти — зияющая, отвратительная яма. Но не пустая. Внутри — нечто… человеческое. Младенец. Мёртвый или живой — понять невозможно. Он вшит внутрь, как кукла в разрубленную куклу. Верёвки опоясывали её грудь и живот, уходя в спину, где слипались с кожей, будто приросли. Некоторые прожилки шли от тела младенца в её плечи. Тело женщины дрожало — но от напряжения или потому что то, что в ней, ещё двигалось — было непонятно.
Она стояла спокойно. Как будто стыд был ей чужд. Как будто это было… естественным.
Пальцы слегка пошевелились. Щелчок.
Асколь моргнул.
Он всё ещё был в той комнате — и в то же время нет. Каменные стены, кровоточащие верёвки, затхлый воздух — всё осталось, но сдвинулось. Он теперь стоял дальше, почти у входа, словно гость. В кругу — трое. Фигуры в тёмных мантиях и капюшонах. Лица скрыты. Их руки вытянуты к центру круга, ладони горели синим свечением. По периметру — те же тела, что он видел раньше, но теперь они были живы. Кто-то шептал, кто-то бился в немом стоне, кто-то смотрел в потолок пустыми глазами. Их кровь — живая, тёплая — стекала по специальным канавкам в пол, собираясь в сосуд в самом центре круга.
То, что происходило, не было спонтанным.
Один из троих хранителей — тот, что стоял ближе к северному краю круга, — медленно опустился на колени. Снял перчатки, расправил свиток, закреплённый плетёной печатью, и поднёс его к лицу.
— Да свершится Венчание Ткани, — произнёс он тихо, но отчётливо.
Голос его будто шёл не из глотки, а из самой каменной кладки. Свиток начал раскручиваться сам, строчки на нём — выгравированные не чернилами, а выжженные, пульсировали тёплым светом.
Он заговорил. Слова были незнакомы, чужды, как будто шли наперекор самой ткани реальности:
— Eten’ar vhalor, neruth mae... Tkanur os elae, nuvolh kaë…
Пока он читал, второй монах достал из мешка сосуд с порошком — серо-красная пыль. Он начал медленно высыпать её в одну из борозд, по которой текла кровь. Пыль зашипела, задымилась, затем испарилась, будто исчезнув в самой материи пола.
Третий встал за спиной первого. Он держал в руках два клинка, похожих на жертвенные ножи. Поднял их к небу, как символ, и начал бормотать. Его голос — глухой, гортанный — рифмовался с песнью первого, усиливая её, как эхо подземного колокола.
Стены дрожали. Кровь на полу уже не текла — она вздымалась, клубилась, как будто слушала.
Свиток уже горел в руках первого монаха, но он продолжал читать, не замечая жара. Пламя было бесшумным, только воздух стал густым, почти вязким. Тела на стенах застонали. Не от боли — от втягивания. Их дыхание, их глаза, даже кожа — всё тянулось к центру, к сосуду.
Венчание Ткани подходило к завершению.
Круг сиял. Мир за его пределами казался тусклым. В этот миг деревня Келван перестала быть деревней. Она стала узлом. Пучком связей. Искажением, принявшим форму деревенской жизни.
Асколь стоял в тени, не в силах вмешаться. И впервые понял: это не было безумием. Это — система. Холодная, расчётливая, по-своему совершенная.
И вдруг… центральный монах замер. Медленно, очень медленно он повернул голову, будто что-то почувствовал. Лица не было видно. Капюшон отбрасывал тень, но даже в тьме глаза… горели. Бледным, тусклым светом, который не освещал ничего вокруг.
И тут Асколь увидел. Под рваным воротом мантии, на шее — амулет. Он узнал его. Тонкая, почти незаметная вещица. Личное. Он сам его когда-то держал в руках, в одной из келий.
Что-то внутри похолодело.
Монах… улыбнулся. Или попытался. Лицо оставалось в тени, но по углу капюшона пробежала дрожь, как будто череп тянулся вперёд.
Асколь не мог двигаться. Он стоял, сжав кулаки. Ни меча, ни защиты, ни воли — только зритель. Женщина вернула его в прошлое. Заставила смотреть.
Мир начал трещать. Не снаружи — внутри. Как натянутая ткань, вот-вот порвётся. Свет и стены вытягивались, скручивались, как в стеклянной капле. Звук ускользал. Всё дрожало, будто искажённое отражение.
Асколь вдруг резко вдохнул, будто вынырнул из чёрной воды. Воздух — холодный и влажный — ударил в лёгкие. Он стоял на коленях. Комната была та же: слабо освещённая, пахнущая травами, кровью и пеплом, кровати. За спиной — стоны. Дети. Те самые, что он лечил.
Напротив — женщина.
Та же: рваное платье, вздутые вены, вживлённый младенец под кожей. Глаза — без страха, без стыда.
— Ты вылечил детей, — произнесла она, словно это было заклинание. — Теперь ты сделаешь то, что видел. То, что делали они.