— Какая вермишель?’ — взвыл желудок. — Причем здесь вермишель, ты... позвоночник!
— Заткнись, язва недорезанная, — отвечал позвоночник брезгливо. — Можно подумать, ты к телячьим отбивным привык. Сожрешь, что дадут.
— Нет, вы послушайте! — исходил соком желудок. — Откуда он знает, что дадут? Что ты вообще в этом понимаешь, кость рыбья!
— А ну вас всех, — проскрипел позвоночник. — Стойте, если хотите, а я отключаюсь. — И он согнулся вопросительным знаком.
Но тут в дверях образовалась брешь, желудок рванулся первым, остальные за ним, и Виктор очутился внутри забегаловки.
Позвоночник оказался прав — давали вермишель. Походная кухня чадила гарью, посетители нервничали, торопились, стучали подносами, звякали посудой. Казалось, вот-вот прозвучит зычное «Становись!», и всем придется, побросав недоеденное, выходить на построение. Головной мозг призывал к решительным действиям: требовал растолкать более слабых и взять приступом раздаточную линию. Кричал, что обладает опытом боевых операций, участвовал в детских военно-спортивных играх и берется руководить атакой немедленно. Желудок униженно скулил, поддакивал полководческим амбициям головного мозга и тоже подзуживал Виктора. Виктор еле себя сдерживал.
Наконец, бойня осталась позади. Вытерев жирные губы, Виктор выскочил на улицу и засучил ногами по снегу, улепетывая прочь от страшного места. Желудок озадаченно молчал, перебирая вермишелинки по одной. Черт дернул посетить привокзальную столовую!
Проходя мимо ресторана, Виктор остановился, в надежде пристыдить головной мозг за паникерские настроения и неуместную воинственность. За стеклом горели яркие буквы капитального табло: «Спецобслуживание». Рядом стоял огромный иностранный автобус, размалеванный в полном несоответствии с правилами маскировочной окраски.
— Не поддавайся! — шепнул головной мозг. — Это они нашу бдительность усыпляют.
Виктор подумал, что, наверное, идут мирные переговоры, и посторонних решили не пускать.
— Хоть бы договорились, — вздохнул он.
День, между прочим, близился к концу. Солнце уже не сверкало, как бенгальский огонь, заброшенный в небо, а гаснущим факелом пряталось где-то между домами, за вокзалом, за железной дорогой, за новыми районами, за городом и еще дальше — за лесом. Воскресенье стремительно мчалось к своему финалу, и Виктор тоже спешил в общежитие, надеясь, что, может, хоть там произошло что-то необычное за время его отсутствия. Может, упав на кровать и уставившись в потолок, он сумеет, наконец, уловить свежую мысль, которая подскажет, что же он искал сегодня весь день, да и многие дни раньше. Или опять воскресенье прошло впустую? А вдруг завтра наступит тот самый понедельник?
Курьера нет, резидента нет, связи нет... Может, их вообще нет?! Нет, не может быть. Исключено. Отпадает по всем признакам. По всем косвенным признакам!
Правильно. А других признаков не бывает. На то он и разведчик, чтобы по мелочам восстанавливать истину. Раздайте дураку одни козыри, тот и дураком не покажется. А если по зернышку, по веточке, по перышку; нервы в кулаке, ушки на макушке, нос по ветру, да при этом сам себе на уме — вот тогда ты перспективен, тогда, возможно, тебя и оценят, если момент не упустишь. А до тех пор полезно и дурачком прикинуться. Раздобыть маленький козырь, носить его на вытянутой руке и кричать: <Видали?!» И пускай хихикают, пусть думают, что малость не того, главное, чтобы успокоились — тут ты, на месте, на виду. Успокоились, а ты туза из колоды хвать! Спохватятся, конечно, да поздно. Где туз козырный? То-то.
А пока ни-ни! Дашь слабину — сомнут и затопчут. И не потому, что туз им твой нужен, а просто, чтобы у тебя его не было. Так ведь оно всем спокойнее.
Виктор подошел к общежитию, когда уже начало темнеть. В небе заблестели первые звезды, улицы озарились разноцветными светлячками гирлянд, и, казалось, будто далекие и близкие огни неведомых миров вершат свой хоровод вокруг центра вселенной — серого монолитного здания. И не было силы, способной внести коррекцию и изменить порядок движения небесных тел. Коловращение, куда втянуло Виктора помимо воли, было бесконечным. Не исключено, что в этом заключался некий высший смысл, но он был недоступен человеку, который считал себя разумным. С известной долей субъективности, конечно.