— Грибочки поищем. В этом году я еще не собирал, но, думаю, будут уже.
Дима громко простонал, не скрывая разочарования.
— Ползать на корточках в семь утра? Бать, за что ты так меня не любишь?
Отец рассмеялся и, обернувшись, проговорил:
— Да не всерьез идем. Так, соберем немного, если будет что, и назад. Прогуляемся с час, и хватит. Да и в Москву ты сегодня возвращаешься, лучше днем тогда поедешь, не по темноте.
Дима кивнул.
Жаловался он больше для проформы. У родителей было хорошо: блаженная тишина, ночи по-настоящему темные, воздух, сочный и густой, какого давно нет в городах, — Дима смог и выспаться, и расслабиться, дав организму ненадолго забыть о вечном шуме, беготне и толкотне.
Тем более предыдущие три недели выдались довольно тяжелыми. Угрозы Ларе, к счастью, начались и закончились одним единственным случаем с обливанием (если только эта не в меру самостоятельная женщина ничего не скрыла), но беспокойство Диму полностью не отпустило. Он переживал за Лару. Не на шутку переживал. Наверное, только сейчас, отстранившись, уверившись, что проблема решена, он был готов признать насколько.
Пусть тот истец (до имени он так и не допытался, разумеется), действительно оказавшийся глупцом с мировоззрением братка из девяностых, не подумал о повсюду натыканных в Москве камерах видеонаблюдения и засветил в кадре личико, чем облегчил Ларе и победу в процессе, и дальнейшую защиту от любых посягательств, Диме тем не менее было спокойнее, пока Лара ездила в его машине и компании от одной двери к другой.
Казалось, ему в целом было спокойно, только когда она находилась рядом.
В их последнюю встречу, продолжая про себя опасаться за ее безопасность, он расспросил Лару о планах на праздники. Он не ожидал, что она останется в Москве, как не ожидал, что его первой реакцией на полученный ответ станет сильнейшее желание позвать Лару с собой.
Он сразу же подумал, как хорошо она отдохнула бы, как наверняка радовалась бы возможности пообщаться с его отцом на профессиональные темы, какой умиротворенной выглядела бы с накинутым на плечи пледом, утонув в мягком диване-качалке, размомлевшая от вина и непривычно насыщенного кислородом воздуха, согретая веявшим от пламени костра теплом. Как хорошо было бы ему вместе с ней.
Тогда он промолчал, но притворство перед собой прекратил. Он больше не верил, что ему достаточно того, что у них есть с Ларой сейчас.
Оставалось разобраться, что с этим, не то чтобы внезапным озарением делать.
Глава 33
Они пробродили по лесу не меньше получаса прежде чем отец смиренно признал, что грибных мест обнаружить не удалось и возвращаться домой придется с пустыми руками. Дима, впрочем, налюбовавшись сиянием переливающихся в свете утреннего солнца растений и наслушавшись задорно щебетавших птиц, уже не жаловался на ранний подъем. Во взрослом возрасте он редко вспоминал, как легко и необходимо радоваться природной красоте.
С середины апреля стояла теплая погода; деревья давно обзавелись молодыми листьями, а трава вовсю зеленела — свежесть и живописность весны были наглядны и ощутимы; он сам, проникнувшись атмосферой, почувствовал себя помолодевшим и успокоившимся, обновленным. Умиротворением пропиталось тело, в голове, упорядочившись, прояснялись мысли, и с любой тревогой, запримеченной на поверхности сознания, хотелось поскорее разобраться.
Сегодняшние мысли о Ларе навели Диму на другие — тоже беспокойные, неопределенностью подтачивающие его уверенность в профессиональном поле. Он не в первый раз задумывался о выбранном пути, но впервые с выпуска из университета не сумел быстро и напрочь избавиться от пусть и слабого, но сомнения: в собственных храбрости, решимости, силе. В своей полезности и, наверное, ценности в качестве юриста.
— Пап? — пару минут спустя Дима решился заговорить; знал, что в ближайшее время лучшей возможности не выдастся.
Идущий чуть впереди отец негромко напевал расхожую «Smoke on the Water». Дима, припомнив текст стихов, развеселился: не слишком песенка подходила к окружавшей их пасторали, но батя, кажется, никогда другой музыки не знал: на приобретенной еще в молодости гитаре, которая до сих пор пылились у него в кабинете, он мог сыграть или вступительный проигрыш известного всем хита, или ничего.
— Да, сын мой?
— Ты… — Дима сбился: обращаться к маловыразительной спине ничего не подозревающего отца было странно. — Ты не думаешь, что я тогда струсил, бросив уголовку? Решил, что не могу бороться в пустоту и бросил? Надо было, как ты… — Он хотел сказать, что помощь в борьбе за правду в масштабах целой страны — правильнее, достойнее, монументальнее, чем то, что выбрал он сам. Что он надеялся соответствовать им, своим родителям, но, занявшись более приземленным делом, как будто бы дал слабину, превратился в обывателя, отказавшись от роли проводника; в посредственность, выбравшую комфортную и сытую жизнь без сражения за общечеловеческие идеи и ценности. Диме было что сказать, но сформулировать свои терзания в складную, лишенную чрезмерной патетики речь — та еще задача, когда пытаешься говорить о профессиональном долге и смысле жизни.