Он утратил надежду увидеть ее лицо, но она, вдруг явно нерадостно вздохнув, бросила телефон в сумку и подняла взгляд. Ее глаза распахнулись, вспыхнули странной, нечитаемой эмоцией, и угасли вновь. У Димы не было сил разорвать зрительный контакт.
Она была идеальной, как и всегда. Безумно красивой. Спокойной. Нетронутой переживанием.
Неужели она ни разу не пожалела о своем решении? Неужели ей было легко выбросить его, Диму, из своей жизни? Неужели та тоска, что сжирает его изнутри, совершенно ее не коснулась? Неужели плохо только ему?
Стоять в трех шагах от нее и не иметь права коснуться — мучение.
Не знать, что она чувствует, о чем думает, — невыносимо.
Только бы она не поняла, насколько. У него еще осталась гордость.
Глава 41
Дима снова был в лифте, но на этот раз он не желал никаких случайных встреч с Ларой. Утреннее столкновение выбило его колеи сильнее, чем он ожидал. Он чувствовал себя потерянным.
Рабочий день закончился полчаса назад, уставшие юристы с четырнадцатого этажа, затягивая момент отправления на следующий уровень, медленно набивались в кабину, иногда переговариваясь между собой. Дима отстраненно фиксировал происходящее, в голове у него вяло транслировались мысли и всполохами — самый желанный и причиняющий страдание образ.
Каскад темных шелковистых волос, вызывающе вскинутые брови, яркие зеленые глаза, в глубине которых всегда прячется тяжесть, тонкий, усыпанный веснушками нос, алые губы: то улыбающиеся, то плотно сжатые, то зло усмехающиеся; шепчущие, целующие, чеканящие непоколебимо упрямые фразы. Ровная осанка, подобная броне, идеально подходящая фигуре одежда, высокие каблуки.
Сила и независимость, воля и отстраненность. Холодность. Для Димы теперь очевидно искусственная, намеренно взращенная, укрывающая потребности в близости и любви. Потребностях, что он успел, пусть и едва, ощутить на себе, прежде чем совсем не рациональный страх, который Лара более чем успешно прятала за внешним обликом справляющейся со всеми проблемами мира женщиной, разрушил все.
Дима и сейчас не до конца понимал, в чем состоят причины, заставляющие Лару убегать от людей и чувств; ему были доступны лишь основанные на общих сведениях из базовой психологии преположения и догадки. Неизвестность начинала раздражать. Все в Диме требовало отыскания ответа, понимания, в чем именно заключается проблема, и ее решения.
Лифт остановился на тринадцатом этаже, внутрь начали заходить люди, и Дима вдруг решительно двинулся вперед, не замечая, что толкает плечами не ожидавших подобной внезапности пассажиров, не слыша, что кто-то ругается ему вслед.
В приемной он, даже не пытаясь осознанно контролировать собственную речь, отмахнулся от готовящего покинуть рабочее место секретаря, стремящегося выяснить цель его визита, и хорошо знакомым путем направился к единственному кабинету на этаже, что имел счастье когда-то посещать.
Достигнув нужной двери, Дима, не дав себе ни секунды на сомнения, коротко постучал и вошел внутрь. Лара медленно перевела взгляд от монитора ко входу в кабинет и замерла.
— Привет, — поздоровался он.
— Привет, — Лара ответила с задержкой, тихо и неуверенно, почти виновато.
Вдвоем они замолчали, продолжив изучать друг друга глазами и вместе с тем избегая зрительного контакта. Предсказуемая, но оттого не менее задевающая напряженность между ними вызывала обоюдную неловкость. Неловкость, что казалась глупой и невозможной — они же спали вместе полгода, ничего не стесняясь, — и одновременно неустранимой.
Нужные слова не шли. Какую бы фразу для начала Дима ни придумывал — каждая звучала в его сознании ужасно не к месту. Далеко не безнадежный представитель одной из самых искусных в ораторском мастерстве профессий, он не знал, как начать разговор. Он едва ли помнил, что хотел сказать.
— Нам стоит обсудить все еще раз, — выдавил он из себя наконец. — Я думаю, прошло достаточно времени, чтобы мы могли поговорить о случившимся здраво. — Он бросил короткий изучающий взгляд на Лару: она слушала его с нечитаемым выражением лица. — Я хочу, чтобы ты поняла, что я хочу быть с тобой. На самом деле хочу. Это не прихоть, не сиюминутное желание. Это серьезно. Серьезнее всего, что было в моей жизни до сих пор. — Собственное косноязычие злило. Он наговорил кучу пафосных фраз и не вложил в них и капли смысла, глубокого и важного, переполнявшего его мысли, но так и не нашедшего для себя выхода. Он ничего не донес до Лары, ничего.