— Честное слово, — сказал Флеминг, — это самая удивительная история.
— Я рад, что вы находите ее такой, — мрачно ответил Лоуренс. — Я снова очнулся в четверть второго. Мандулян все еще лежал на диване. Огонь в камине почти погас, но это было единственное, что изменилось в комнате. Деньги по-прежнему лежали в кармане моего пальто. Как вы понимаете, это было первое, что я проверил. Я попытался разбудить Мандуляна, но он только перевернулся и заворчал. Он выпил гораздо больше виски, чем я. Мне показалось, что в таком случае ничего не остается, кроме как уйти. И я ушел. Я отправился в гостиницу, собрал свои вещи и с ужасной головной болью отправился на станцию.
— Почему вы уехали так рано?
— Это было частью нашего соглашения: я должен был уехать сразу же. И я не хотел шататься по округе после того как получил свои деньги. Мандулян из тех людей, с которыми непросто работать, и я не знал, не передумает ли он в любой момент. У миллионера в руках огромная власть, как вы знаете.
— И поэтому вы уехали?
— Поэтому я и уехал. Положил большую часть денег в банк и направился в Париж. А добрался только до Дувра.
— Понимаю. Как я уже сказал, это удивительная история. А теперь скажите мне вот что, мистер Лоуренс… Кстати, не предпочтете ли вы, чтобы я называл вас Шустером?
— Шустер — это имя из прошлого. Меня зовут Лоуренс.
— Отлично. А теперь, мистер Лоуренс, когда я совсем недавно попросил вас поведать вашу историю, вы отказались обмолвиться хоть словом, пока я не упомянул, что знаю о Шустере. Почему так?
— Я скажу вам почему, — с готовностью ответил Лоуренс. — На тот момент я считал, что некто третий добавил наркотик в тот виски, чтобы застигнуть старого Мандуляна врасплох, а я попался в эту же ловушку по чистой случайности. Поэтому я решил для себя: «Они определенно намерены выяснить, кто убийца, без моего содействия, и поэтому я только выставлю себя дураком, если стану признаваться в шантаже». Но когда вы продолжили и рассказали мне, что Мандулян распространил этот вздор насчет Шустера…
— Я этого не говорил.
— Нет, но вы не могли получить эту информацию от кого-либо еще. Должно быть, Мандулян сказал вам. Тогда я сказал себе: «Раз Мандулян выпустил этого кота из мешка, то, когда я расскажу свою историю о визите к нему и о шантаже, мне заведомо не поверят». Видите ли, инспектор, это совсем другое дело. Я рассказываю свою историю. «Ха, — скажет Мандулян, — не верьте ему. Он всего лишь грязный экс-шпион». «Действительно? — спросите вы. — Почему же вы не сказали об этом раньше?» Это бы поставило его в тупик. Вместо этого он пришел к вам со своей историей. А затем я рассказываю вам свою версию. «Ха, — скажет Мандулян, — это всего лишь выкрутасы экс-шпиона. Что я вам говорил». Нет-нет, господин инспектор, как только я услышал об истории с Шустером, я понял, что не было третьего человека, который подмешал наркотик в тот виски. Это Мандулян подмешал его, и себе, и мне, а затем его сообщник убил Перитона, оставил все эти фальшивые следы моих ботинок и положил некоторые из моих заметок в карман Перитона, а письмо, которое я написал Мандуляну, оставил в коттедже Перитона. Разве на обрывках того письма, что вы нашли, указано имя лица, которому оно было адресовано? Или дата встречи? Нет. Любопытное совпадение. Это письмо, которое я написал Мандуляну, конечно, с сообщением о том, что я встречусь с ним в половину одиннадцатого в субботу вечером. Я никогда в жизни не писал Перитону.
Инспектор Флеминг посмотрел на Лоуренса с искренним восхищением.
— Что ж, ей-богу, — сказал он, — вы, конечно, говорите исключительно правдоподобно. Просто удивительно правдоподобно. Мне редко доводилось слышать, чтобы такую гениальную версию составляли за такой короткий промежуток времени.
— Это не составило труда.
— Почему?
— Потому что так случилось, что это правда.
— И это можно подтвердить? Можно ли подтвердить какую-либо часть этой истории?
— Мандулян и его приятель могли бы, но, разумеется, они не станут этого делать. Пастор может подтвердить, что я подошел к поместью в половине одиннадцатого. Но от этого мало проку.