— Это именно то, что я имел в виду, — сказал Флеминг, — и сразу по нескольким причинам я рад тому, что ваше мнение совпадает с моим. Видите ли, — добродушно продолжил он, — говоря профессионально, я хотел бы исключить из дела посторонние мотивы. Если Перитон бросил вашу дочь, то это дало бы ей абсолютно достаточный мотив для убийства на почве ревности.
Глаза Флеминга пристально наблюдали за миллионером, и он мог бы поклясться, что проблеск какой-то эмоции отразился на его лице, но Мандулян хорошо себя контролировал, и этот проблеск почти тут же исчез.
— Но, — продолжил Флеминг, — если мы смогли убедиться, что она не ссорились с ним, во всяком случае, серьезно, тогда, разумеется, этот мотив сразу отпадает.
Мандулян встал и прошелся туда-сюда по комнате.
— Она не могла поссориться с ним всерьез, Флеминг, — сказал он. — Тогда бы она пришла прямо ко мне. Она всегда приходит прямо ко мне насчет всего. Это совершенно не в ее характере — скрывать что-то от меня, да и от любого, на самом деле. Она открыта и откровенна. Она бы вернулась сюда из коттеджа Перитона и сказала бы: «Папа, все кончено».
— Именно так, — согласился Флеминг и добавил про себя: «Вы, кажется, вдруг чрезвычайно заинтересовались этой новой теорией, приятель». Вслух он продолжил, медленно, подбирая слова: — Конечно, если это была размолвка влюбленных, то это списывает со счетов возможный мотив у вашей дочери — если он у нее вообще был, так сказать, — но в то же время это почти наверняка доказывает, что Перитон приходил сюда в субботу поздно вечером, как и намеревался утром.
На этот раз на лице миллионера не появилось ни проблеска эмоций, разве что ускорилось дыхание и проявились общие признаки нервозности, которые всегда выдают преступников, когда они понимают, что преследователи на верном пути. Но господин Мандулян прекратил свое хождение и застыл, как бородатый ассирийский сфинкс посреди комнаты. Он не шевелился и не моргал. Флеминг намеренно смотрел в пол и задумчиво продолжил:
— Да, он сказал, что придет в субботу, и, вероятно, сделал это.
Господин Мандулян ответил тихо, как можно более непринужденно и естественно:
— О нет, он не пришел к ужину в субботу.
— Я не имел в виду ужин, — мягко ответил Флеминг. — Я имел в виду, что он пришел позже — намного позже.
— Правильно ли я понял, мистер Флеминг, — холодно сказал Мандулян, — вы намекаете на мое бесчестье, как отца?
— Я думаю, — ответил Флеминг, — что будет лучше, если мы закончим этот разговор в присутствии вашей дочери.
После минутного колебания хозяин позвонил, и они в молчании дождались прихода Дидо Мандулян.
— Боюсь, мисс Мандулян, у меня есть еще вопросы, — сказал инспектор, выдвигая вперед стул.
Девушка пожала плечами и молча села.
— Во-первых, как звали хористку?
Она посмотрела на него с удивлением.
— Хористку?
Мандулян вмешался.
— Вы имеете в виду ту, от которой я помог откупиться Перитону?
— Да.
— А, та, — апатично сказала Дидо. — Я не знаю. Я никогда не слышала ее имени.
— А вы, сэр?
— Нет. Перитон никогда не говорил нам этого.
— Понимаю. И вы действительно порвали с Перитоном в субботу утром?
Мандулян снова вмешался, легко и естественно.
— Да, Дидо, мистер Флеминг и я размышляли, не было ли это просто размолвкой влюбленных, которая ничего не значит.
Тут не было никаких сомнений: отец подавал дочери знак.
Однако Дидо его не заметила и сказала:
— Это был окончательный разрыв. Я порвала с ним.
— Если только все это не было иначе, — воскликнул Мандулян, и Дидо спросила скучающим тоном:
— Что ты имеешь в виду?
— Ваш отец подразумевает, что если вы, скажем так, порвали с мистером Перитоном, то все в порядке. Если же мистер Перитон… хм… порвал с вами… — Флеминг не окончил фразы, и отец снова подал дочери знак:
— Если это был окончательный разрыв, моя дорогая, надеюсь, ты дала бедняге отставку быстро. Для мужчины неприятно быть отвергнутым.
На этот раз дочь безошибочно ответила на знак.
— Я была мягка, насколько это было возможно.
— Но, конечно, — продолжил отец, — если разрыв был окончательным, как ты говоришь, то не могло быть и речи о том, чтобы увидеться с ним снова.
— Разумеется.
— Вы с ним больше ни разу не виделись? — спросил Флеминг.