Она протянула мне руку, чтобы помочь подняться.
Мой вид выдаёт меня с головой. Я растеряна и не понимаю, к чему Тристан устроил этот спектакль. Нет пути, который помог бы обойти этот брак.
Я принимаю помощь и осознаю, что под хрупкой беспомощностью на первый взгляд скрывается стальная хватка.
— Прости за нашего сына, не понимаю, что с ним творится. Ты в порядке? — Слишком много заботы в её голосе. Слишком много любви от чужой матери.
Я киваю, не зная, как ответить. Ариадна улыбается и кладёт руку мне на плечо.
— Если тебе душно, мы можем выйти в сад, — предлагает она с лёгкой иронией в голосе. — Эти двое никогда не могли найти общий язык, — говорит королева-мать о ссорах между её мужем и детьми. — Фауст слишком упрям, чтобы пойти навстречу даже собственным детям.
— Как… Как вы… — начинаю я, но она, кажется, понимает, о чём я хочу спросить.
— Я смирилась, — говорит Ариадна. — Терпение и смирение — всё, что мне осталось. Мои дети выросли, скоро пойдут внуки и наследники. Жизнь короткая, но насыщенная, но что стоит одна жизнь среди миллиардов?
Что-то подобное говорила и моя мать, но значения этих слов абсолютно разные. Жертва и жертвенность.
— Вы сильная женщина, — говорю я, хотя мой голос звучит скорее шокированно, чем восхищённо.
— Фрея, ты напоминаешь мне меня, только отдалённо. Я была слишком ветреной и легкомысленной. Мне наглядно показали, что бывает, когда выходишь за рамки устоев, сложившихся за века. Я не хочу тебе такой судьбы. Но и Тристан не дурак, он добрый мальчик.
— А ещё умный и внимательный, — соглашаюсь я.
Мы выходим на балкон. На перилах лежит смерзшийся снег, а с козырька свисают сосульки. Мы смотрим на небо и наблюдаем, как два белоснежных диска лун теряются в высоте елей.
Я в тёплой мантии, а Ариадна лишь в бархатном платье, её голова снова покрыта тканью и закреплена золотым ободом.
— Тристан обещал не касаться меня, пока я не позволю… точнее, пока сама не захочу, — говорит она.
— Он тяжело перенёс нашу с отцом историю. Кажется, он никогда не простит поступки Фауста.
— А вы? Вы простили?
— Нет, но я отпустила, — отвечает она. — Знаешь, в чём разница между любовью и плотским желанием? — спрашивает Ариадна, заглядывая мне в глаза. Я вижу своё отражение в её радужке, размытое слезной пеленой.
— В безумном желании получить плотское удовольствие мысли перестают иметь значение. А зачем они? Когда тобой движет зов тела, не нужно думать. И ты идёшь по головам, чтобы получить свой трофей.
— Любовь — это другое… — закончила она за меня.
— Именно. Ты изменила моих сыновей. Я должна быть тебе благодарна за то, что мой первенец начал думать.
— Простите? Я не понимаю, о чём вы.
— Каспиан всегда был в центре внимания и жадно этим пользовался. Он не любил, а лишь желал. Рядом с тобой он изменился. Он пользовался девушками, не думая о том, что они к нему чувствовали. А рядом с тобой он начал осознавать, что есть нечто большее, чем просто плотская любовь.
— Мне кажется, неуместно об этом говорить. И я ни в коем случае не хотела, чтобы наши отношения с Каспианом выходили за рамки родственных, — говорю я, а слова так и режут по сердцу. Я правда не хотела.
— Это не важно, — женщина сцепила пальцы в замок. — Важно лишь то, что ты можешь менять людей. Ты — символ искупления.
Ариадна молча уходит, а я ещё некоторое время стою, пытаясь успокоить пылающие щёки и унять покалывание в пальцах. Я хватаюсь за перила, которые покрыты коркой снега, и он мгновенно тает под моими ладонями. Это снова мой дар.
Возвращаюсь в зал. К моим родителям присоединился Клавдий. Он что-то доказывает отцу. Мне странно смотреть на посла. Хотя документы уничтожены, я уверена, что он замешан в этом.
Клавдий активно пытается что-то доказать моему отцу. Из общего шума голосов я слышу обрывки фраз: «непозволительно», «они должны ответить за своё поведение», «бросили твою дочь у венца». Его вид напоминает безумца, готового на всё, любые ухищрения и низкие поступки, лишь бы его желания стали реальностью.
Я иду к отцу, чтобы попытаться его вразумить. Убедить его не объявлять войну и не подвергать людей смерти и лишениям.
Пробираясь между вельможами, я держу свою мантию, на которую так и норовят наступить. Уверенно приближаюсь к своей цели, когда чья-то крепкая рука тянет меня обратно.
Никто не замечает, как меня нагло уводят из зала. Я вижу перепуганное лицо Аниссы, которая бросается в неизвестном мне направлении.