Палач взял Джулиано за локоть и, выведя на шаткие мостки, поставил перед высокой скамеечкой в серых разводах. Юношу грубо толкнули в спину. Джулиано сделал шаг наверх, и его шею с подрагивающим кадыком зажала толстая пеньковая верёвка.
Де Грассо поводил головой из стороны в сторону. Кроме него на помосте стояло ещё восемь человек. Кто-то тихо шептал молитвы, кто-то сыпал проклятиями, но большинство молчало. Юноша сглотнул противный сухой комок, застрявший под горлом. Покачиваясь на шаткой лесенке, он поднял глаза к небу.
Вольный ястреб величественно и спокойно парил в лазоревой вышине, поблёскивая пёстрым опереньем в последних солнечных лучах.
Юный Джулиано не боялся смерти, но не хотел умирать.
— Тра-тра-тра, — загремела барабанная дробь.
Палач прошёлся вдоль ряда висельников, подтягивая петли верёвок и проверяя надёжность узлов.
Хрясь.
Перекладина вздрогнула, затряслась под тяжестью повисшего на ней тела.
Хрясь. Хрусть. Хряп.
Ещё три тела задёргались на виселице, извиваясь в последней мучительной агонии.
Джулиано со свистом втянул воздух в лёгкие.
Толчок в спину и пустота под ногами.
Он отчаянно забарахтался в воздухе, ища ускользнувшую опору. Жёсткая петля больно врезалась в жилистое горло. Грудь разрывало от нестерпимого желания сделать ещё один, последний вздох. Грязная ткань штанов позорно намокла. Сознание начало гаснуть. Де Грассо увидел впереди чёрный колодец, а на дне его крошечную белую точку, которая манила и звала к себе. Он стремительно рванулся на зов, более не задумываясь ни о чём на свете.
Глава 49. Жизнь после смерти
— Стойте, стойте! Остановите казнь!
Краснощёкий пожилой монах, дыша, точно загнанная лошадь, подлетел к подножью тюремной лестницы, по которой спускался низенький судья. Держась за сердце и отдуваясь, старик протянул служителю забытой богини правосудия хрустящий пергамент с распустившимися лентами гербовых печатей. Судья быстро пробежался глазами по ровным строчкам и витиеватым подписям, вздохнул и коротко кивнул палачу, указывая коротким пальцем с золотым перстнем на извивающееся в петле тело де Грассо.
— Ненавижу индульгенции! — проворчал палач, с яростью перерубая коротким острым топориком верёвку, удерживающую повешенного.
Джулиано мешком повалился на деревянный помост, засипел, закашлял, сдирая врезавшуюся в кожу петлю. К нему тут же подскочил отец Бернар, быстро и настойчиво ощупывая шею и голову воспитанника. Юноша с трудом поднялся на четвереньки и неверяще посмотрел в испуганные глаза спасителя.
— Как вы, сын мой? — дрожащим голосом спросил монах.
— Кха-кха-кха, — юноша громко закашлялся, не в силах протолкнуть ни одно слово через передавленную гортань.
— Ах, лучше молчите. Хвала всевышнему, я успел вовремя! — отец Бернар набожно перекрестился. — Идёмте, идёмте же, вам нужна помощь. Вот так, обопритесь на меня, сеньор Джулиано. Вам придётся потерпеть. До Валентинитов путь не близкий, а осла своего я, как назло, не взял. Уж так спешил, так спешил к вам, сын мой. И то, да простит меня бог, почти опоздал. Эх, сеньор Джулиано, говорил же я вам, что Кьяпетта так просто от вас не отступятся, предупреждал. Как же вы могли вести себя так беспечно…
Через четверть часа жалобных причитаний монаха у Джулиано жутко разболелась голова, и он почувствовал, что было бы неплохо прилечь, чтобы вздремнуть часок-другой. Можно даже прямо тут, в тёмном переулке, на куче вонючих отбросов.
Де Грассо качнулся и привалился плечом к обшарпанному углу пыльного здания.
— Что с вами, сын мой? Кажется, вы побледнели? — встревоженно спросил монах, критически оглядывая юношу с ног до головы. — Садитесь вот сюда. Эх-эх, плохо наше дело. Нам ещё идти и идти, а вы с ног валитесь. Ладно уж, была не была. Есть тут рядышком, на соседней улице одна нора. Я вас там оставлю, а сам за ослом схожу. Одна нога здесь, другая там.
Отец Бернар заставил Джулиано подняться и пройти ещё сотню шагов. Затем монах открыл заржавленным ключом неприметную дверцу в углу тенистого дворика и привёл юношу на узкую скрипучую лестницу, уходящую куда-то в густеющий сумрак недосягаемого чердака. Отдыхая на каждом пролёте, Джулиано, подпираемый тучной фигурой отца Бернара, с трудом одолел бесконечные ступеньки и с радостью рухнул на ветхий матрас в крошечной каморке размером три на четыре шага. Крепкий сон мгновенно сморил юношу, и он уже не слышал, как монах, накрыв его грубым одеялом, тихо вышел из комнаты, закрыв её на замок.