Третий голос, слабый и несмелый, вплетается в нескончаемый спор двух первых. Он запинается, сбиваясь, путается и скорее шепчет, чем поёт. Его тембр слаб, но искренен!
Пряная солоноватая влага багровым водопадом льётся по губам, по подбородку, пачкает алыми змейками бледную шею, ныряет за воротник, холодит торс, приливает к соскам, змеится ниже, ниже… Копится тёмным сгустком внизу живота.
— У-у-у-А! У-у-у-Ах!
— Ди-и-и. Ди-и.
Вдох-выдох. Влево-вправо. Вверх-вниз.
Танцующие жадно приникают к этой чаше, пьют из неё по очереди, опускают в живительный ихор бледные персты, рисуют знаки на бесстыдно заголённых телах.
Знаки огня. Знаки земли, воды, воздуха, рождения и смерти.
Круглое лицо Марты в обрамлении длинных русых волос склонилось над Джулиано. Полные груди женщины с тёмными напряжёнными сосками коснулись его разрисованной груди.
Влево-вправо. Вверх-вниз.
— Отдай ЕЙ свою силу! Отдай свою любовь! Отдай всего себя! — настойчивый тихий шёпот шевелит чёрные завитки рядом с пылающей раковиной его уха.
— При-ди-и. При-ди-и, Госпожа! При-ди-и!
Ведьма трётся об него всем своим естеством. Её упругая мягкость обволакивает, затягивает в чувственный вихрь. Горячие капли падают на раскалённую, дымящуюся плоть. Кровь стучит в висках. Кровь, пульсируя, разносит огонь извращённого желания по всему телу.
Что-то мерно колотится в голове, давит на уши, жжётся в груди, в животе. Тяжело ступает. НАРАСТАЕТ.
Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз.
Первый огненный росчерк боли царапает кожу на груди. Второй обжигает холодом. Змеиный язык струится по ранам, слизывая кровавую росу.
— А-м-м-М-М! БА-А-АМ! БА-А-АМ!
В ушах звенит. Голова раскалывается от боли.
Джулиано с трудом перевернулся на бок, протирая слезящиеся от едкого дыма глаза. Дым заполнил всю тратторию. Вокруг валялась мелкая щепа и разлетевшиеся доски входной двери, пробитой чем-то большим и огнестрельным. Занимаясь, тлело дерево. Пахло порохом и серой. В густых клубах кто-то надсадно кашлял, плакал и стонал, поминая нечистую.
Юноша сморщился, потряс тяжёлой макушкой. Его пальцы, слепо шарящие по полу, угодили во что-то тёплое и клейкое. Джулиано в ужасе отдёрнул руку.
Умирающая ведьма с наполовину развороченным боком остекленело таращилась на него. Из красного месива хлестала густая артериальная кровь, заливая серебристый шёлк её волос и голубоватый фарфор молочной кожи. Белые осколки костей торчали в разные стороны. Ведьма счастливо улыбалась. Посеревшие губы на её мертвенно бледном лице шептали что-то едва уловимое. Мягкий мизинчик левой руки конвульсивно подрагивал в такт последним ударам сердца.
Де Грассо невольно приблизил лицо к обречённой.
— Спаси его! Спа-си…
Светлые глаза сеньоры Марты навеки застыли, уставившись в потолок.
Чьи-то крепкие руки подняли Джулиано с пола и встряхнули. Перед носом юноши возникла широкая, довольно ухмыляющаяся рожа де Ори.
— Ты чуть не угробил меня, саттанов медведь, — с трудом промычал Джулиано, пытаясь выбраться из крепких объятий силицийца.
— Я тоже рад, что клятые ведьмы не заездили тебя до смерти.
Дым стал потихоньку рассеиваться, и из разваленной ядром двери траттории с рёвом повалила толпа знакомых фехтовальщиков. Юноши устрашающе бряцали обнажёнными мечами, хищно посверкивающими в тусклом лунном свете. Подбежавшие Артемизий с Паскуале подняли на ноги беспомощно хлопающего слезящимися глазами отца Бернара. Лопоухий Жеронимо помог встать Пьетро. Полуголые ведьмы разбежались сами.
— Чем это вы так по нам шарахнули? — потирая уши, спросил де Брамини.
— Помнишь ту прекрасную кулеврину, что я приметил в лавке у сеньора Данте? — сказал Ваноццо, обнажив зубы в хищной улыбке. — Добрый ростовщик был сегодня весьма любезен. Он с радостью разрешил нам пострелять из этой малютки.
— Что-то не замечал я подобной доброты за сеньором Данте, — усомнился Пьетро, потирая короткую шею.
— Зато жадности в нем предостаточно. Она-то его и подвела, — довольный Ваноццо хлопнул в ладоши, — я сказал ему, что принёс каменный нож на продажу. Тот, что в прошлый раз показывал старику Джулиано.
— И он тебе поверил? — Пьетро скептически хмыкнул.
— Ты бы видел, как загорелись его глаза! — хохотнул де Ори. — Он отпер мне дверь быстрее, чем молодой муж срывает платье со своей жены в первую брачную ночь.