— Хорошо. А мои дети? — уточнила Изабелла, потирая зудящий висок.
— Вы можете не опасаться: инфантицида не будет, — заверил её Лукка. — Фридрих знает, что дети не замешаны в заговоре.
— Хорошо, — повторила Изабелла, с сомнением разглядывая последние дары нелюбимого супруга.
Она придвинула к себе обе коробочки, коснулась нервными пальцами креста, затем скользнула по гладкой прозрачной стенке пузырька с ядом, и под конец её взгляд остановился на книге, забытой на столе дочерью, убежавшей собираться в дорогу. Женщина взяла книжицу в руки, перевернула и прочла заглавие.
«Антоний и Клеопатра» — гласила раскрытая страница.
Словно испугавшись своих мыслей, герцогиня мгновенно захлопнула элегантный, тиснёный золотом томик.
— Как это будет? — спросила она осипшим голосом, указывая на крест.
— Вам предлагается определённая разновидность проклятия памяти: вас отвезут в отдалённый монастырь в Арлийских горах и лишат всех связей с внешним миром. Там, в молитве и покаянии вы проведёте остаток своих дней. Ваше имя постараются забыть и вымарать со страниц истории, словно вас никогда и не было на свете.
— А это? — женщина едва коснулась дрогнувшим перстом края второй шкатулки и тут же отдёрнула руку, будто пальцы её прошлись по холодной коже рептилии.
— Быстрая смерть, без боли и страданий. Доктора спишут её на слабое сердце. Вас похоронят в родовой усыпальнице со всеми подобающими вам почестями. Ваша доброе имя и честь останутся незапятнанными.
— Слабое сердце, — пробормотала Изабелла, крутя в руках бутылочку и поглядывая на томик сонетов.
— Матушка, кареты готовы! — оживлённо выкрикнула Арабелла, выскочив из дома на дорожку, ведущую к конюшням.
— Поезжайте, моя хорошая, я вас догоню, — сказала Изабелла Фларийская, слабо улыбнувшись дочери.
— Прощайте, ваше бывшее величество, — воскликнула девушка.
Она крепко поцеловала спящего деда в лысую макушку, бросила на стол сорванный походя огонёк зимоцвета и чуть ли не бегом поспешила за братьями, унёсшимися к стойлам.
Вскоре на веранде остался лишь старик, Изабелла и викарий.
Взметнув пыльный след в замершем к ночи воздухе, укатили тяжёлые кареты. Ускакали сопровождавшие их солдаты.
Стемнело. Слуги зажгли масляные светильники. Тёплые отсветы пламени заплясали на белых балках и колоннах.
Викарий молча уселся за стол напротив задумчивой женщины и стал неторопливо листать страницы забытой книги.
Изабелла мяла в подрагивающих пальцах жёлтую головку цветка, изредка обрывая прозрачные лепестки.
Альфонсо Весёлый открыл пустые мокнущие глаза и потребовал, чтобы его увели в дом. Молчаливые слуги забрали плед и помогли старику подняться.
— Прощай, отец, — сказал Изабелла, с грустью наблюдая за дёрганой походкой бывшего правителя Фларии.
— А-а, чего тебе? — переспросил Альфонсо, шаря по дочери незнающими очами.
— Доброй ночи, ваше величество, — откликнулась женщина.
— А-га, — согласился старик, безучастно шаркая к двери стоптанными тапками.
Песчинки времени потекли через край.
Увядший зимоцвет полетел за перила веранды. Герцогиня, более не раздумывая ни минуты, схватила в ладонь и крепко сжала заветный флакончик с ядом.
— Хочу, чтобы меня запомнили молодой! — твёрдо сказала она.
Лукка согласно кивнул.
— И если это возможно, пусть меня похоронят рядом с Марком.
— Как пожелаете, ваше высочество.
Послесловие
ТУК.
Глухой удар потряс его занемевшее тело.
ТУК.
Воздух со свистом вошёл в слипшиеся, как пустой мешок, мёртвые лёгкие и наполнил их, содрогая его грудь в мучительном кашле.
ТУК.
Из рта вылетели сгустки тёмной крови и тихий стон.
Тук. Тук. Тук.
Ему всегда тяжело давалось возвращение к жизни. Словно изношенная за тысячелетия плоть не желала этого пробуждения. По правде сказать, душа его давно была согласна с телом, но неумолимый рок или проклятье — кто уж как его называет — всякий раз возвращали его душу в измученную оболочку. Хотя он и не был до конца уверен, есть ли у него то, что смертные называют душой…
Сколько раз он умирал? Сотни, тысячи, сотни тысяч раз. Страшно, мучительно сгорал дотла в пламени костров тупых фанатиков; захлёбываясь, тонул в реках, колодцах, болотах; был пронзён и изрублен на мелкие кусочки… Но всякий раз плоть его срасталась, и огонь жизни снова разгорался из ненавистной божьей Искры, навеки поселившейся в его обречённой оболочке.