— Вы умрёте, подлец! — процедил юноша сквозь стиснутые зубы.
В эту минуту он ненавидел Диего Кьяпетта всем жаром своей молодой души. Он и раньше не слишком ладил со старшим братом прекрасной Бьянки, потому как тот всегда был чрезвычайно заносчив и не любил платить по карточным долгам. Последний же поступок Диего сполна обнажил его заячью душу. И Джулиано мысленно сделал зарубку себе на память: в ближайшую субботу поставить свечку за упокой души этого проклятого труса.
Между тем Диего, как бы случайно, всё дальше отступал за спины молчаливых слуг, поигрывающих окованными медью дубинками.
— Деритесь честно, сеньор! Куда же вы прячетесь! — в отчаянии воскликнул Джулиано.
— О, не переживай, я обязательно проделаю в тебе красивую дырку, но сначала мои ребята объяснят тебе, почему не стоит заглядываться на девиц из рода Кьяпетта, — Диего вытащил меч и шутливо помахал им перед собой, — не хочу рисковать, знаешь ли. Твоя слава идёт впереди тебя.
Слуга с квадратной челюстью полностью заслонил своего господина и, шмыгнув толстым носом, медленно шагнул вперёд. Тяжёлая дубинка в его руке неспешно поднялась для первого удара. Джулиано сделал короткий выпад и рассёк нападавшему кисть. Дубинка выпала из рук деревенского простофили и закатилась под скамью. Человек взвыл и попятился, пропуская вперёд другого мордоворота. Второй слуга в пёстрой жилетке оказался чуть хитрее. Он попытался зайти де Грассо за спину. Юноша отпрянул, прижавшись лопатками к прохладной колонне ротонды. Острие его меча нервно дёргалось из стороны в сторону.
— Болван! Недоумок! — надрывался сеньор Диего, пинками поднимая раненого служку для новой атаки. — Достань свой нож, возьми в левую руку.
Слуга в жилетке неуверенно стукнул дубинкой по мечу Джулиано. Юноша плавно вывернул кисть и полоснул нападающего по предплечью. Мужчина поморщился, но оружие не выпустил.
— Не стойте, как истуканы. Давайте разом. Навались! — командовал Диего.
Бешено размахивая перед собой сверкающим в лунном свете длинным кинжалом, первый подбитый служка вновь приблизился к юноше. Слева к де Грассо подбирался человек с дубинкой. Выход из ротонды перекрыл упитанный силуэт сеньора Кьяпетта.
— Сдавайся, Ультимо, и я обещаю сохранить тебе жизнь, — увещевал Диего, — мои молодцы лишь немного помнут тебе бока. Возможно, я подрежу тебе руку, и ты подашься в святоши, как твой трусливый братец Лу́кка.
Имя брата вызвало жгучую волну гнева и негодования в груди Джулиано. Он резко шагнул к мужчине с дубинкой, подсел и молниеносно насадил несчастного животом на остриё меча. Брызнула кровь, отливающая в ночи обсидианом.
— Убит… — простонал слуга, кулём оседая на исчерченный лунными бликами пол ротонды. Чёрные пятна густой крови добавили причудливых теней в её убранстве.
Джулиано резко дёрнул оружие на себя, чтобы высвободить его из тела убитого человека, и сместился левее, заходя в открытый бок Диего.
Тучный сеньор сделал удачный финт, отбил лезвие де Грассо и отступил за плечо слуги с ножом. Джулиано притворился, что собирается оставить поле боя. Устремившись к свободному выходу, он ловко скользнул за боковую колонну и, выставив клинок в противоход, вспорол горло налетевшему на него человеку с кинжалом. Мёртвый слуга выпал из беседки и остался недвижимо лежать на голубоватом ракушечнике дорожки.
— Что ж, сеньор Диего, теперь вы можете попробовать вымолить у меня прощенье, — прорычал юноша, и его зубы при свете луны блеснули звериным оскалом.
— Чёртов де Грассо! — воскликнул Кьяпетта и ринулся на молодого человека.
Сталь ударилась о сталь, высекая искры. Громкий звон клинков на несколько мгновений перекрыл оглушительное стрекотание южных цикад в зарослях олеандра. Луна станцевала фламенко на холодном металле и в третий раз за этот вечер окрасилась багровым. Через пару минут на старом Себильском кладбище стало ещё одним покойником больше.
Глава 2. Дорога в Конт
— Знатно же вы умеете вляпываться в дерьмо, сын мой! — в очередной раз за минувшее утро укоризненно повторил отец Бернар, легонько подстёгивая мышастых осликов, тащивших скрипучую телегу по заросшему просёлку мимо развалин древнего акведука.
Джулиано в очередной раз покаянно вздохнул и, перегнувшись через рассохшийся борт колымаги, сплюнул загустевшую от жары слюну на истёртые временем камни Аргиевой дороги.
— И угораздило же вас, сеньор, прибить этого мерзавца Кьяпетта! Да ещё аккурат на Петров день, в который особым эдиктом Папы строжайше запрещено любое кровопролитие! Эх-эх-эх! — личный исповедник семьи де Грассо, отец Берна́р монотонно ворчал уже пятый час кряду и, казалось, не собирался заканчивать свою душеспасительную отповедь.