Выбрать главу

Пальцы дрожали, но внутри какая-то другая часть меня не та, которая боится насекомых и падает в обморок от вида крови, вдруг стала очень ровной и спокойной.

«Слушай»

Это слово всплыло ниоткуда.

Не «лечить», не «спасать», не «удерживать». И в тот момент, когда я приложила ладонь, бабочка… дёрнулась. Не остановилась, но будто зацепилась за что-то невидимое и перестала подниматься так быстро.

Дыхание у капитана было рваным, как порванный ремень. Глаза его метались, потом поймали что-то в моём лице, зацепились, как за крюк.

— Ваши… — хрип, мокрый, с пузырьком крови, которому горло уже не посильно.

Я не знала, кого он имеет в виду «ваших» кого. Солдат? Детей? Жён? Командиров? Всех скопом? Мир?

— Ваши в порядке, — выстрелила я первое, что пришло. — Вы… всё сделали. Форпост стоит. Они будут знать.

Я врала. Я не знала, стоит ли форпост. Я вообще ничего не знала, кроме того, что эта голубая штука над его грудью на секунду дрогнула, будто чуть-чуть разгладилась. Как человек, который перед смертью услышал, что с домом всё будет нормально.

Я не видела его душу глазами, не так, как вижу людей. Бабочка была где-то… сразу и вокруг глаза, и внутри, и на коже. Но я очень ясно чувствовала: её тянет туда, «наверх». А моя рука вдруг стала чем-то вроде узелка на нитке, который не даёт ей проскользнуть слишком быстро.

Я не держала её силой, я вообще не знала, как держать. Я просто… была здесь, с ним. Это «что-то» отозвалось на моё «не уходи» и задержалось. В груди у меня тоже стучало слишком громко, так, будто я дышу за двоих.

В какой-то момент время стало тянуться, как мёд. Один удар его сердца и я слышу, как хрустит в груди. Второй и понимаю, что таких ударов у него осталось мало, совсем мало. На каждый из них этот голубой мягкий свет чуть дергается, пытаясь уйти, а моё «останемся ещё чуть-чуть» не словом, просто всем собой держит его здесь.

Мне казалось, что сейчас лопнет череп.

Боль пришла не сразу, но когда пришла, ударила так, будто внутри головы кто-то раскрыл железный обруч. Я вдруг отчётливо почувствовала каждую косточку в черепе, каждый шов, и как всё это начинает сжиматься.

— Скажи им… — выдавил капитан, и его глаза на мгновение прояснились.

Я не знала, кому «им», не знала, что передавать.

— Скажу, — пообещала, даже если не представляю, как. — Обязательно.

В этот момент бабочка, эта самая душа, перестала рваться. Она вдруг… расслабилась, словно приняла: «ладно, всё, что надо, сказано» и тогда я почувствовала, как натяжение исчезает.

Верёвочка, на которой она висела у самого порога, проскользнула сквозь мои пальцы. Я не успела, не смогла, да и, наверное, не должна была держать её дольше. Она тронулась вверх, легко, спокойно. Как будто теперь ей уже можно.

И тут мир вернулся весь сразу.

Крики. Топот. Чужое «он мёртв». Стон чьей-то матери у меня в голове, хотя она ещё не знает, что ей скоро скажут. Запах крови, который ударил по носу, как аммиак. Тёплая, тяжёлая рука капитана, которая больше не держит меня за запястье.

Я попыталась вдохнуть и воздух, казалось, превратился в стекло. Острый, ломкий, который режет изнутри. Голова вообще взорвалась болью. Не в переносном смысле в самом буквальном, плотском. Боль полоснула через глаза, уши, затылок, как если бы кто-то воткнул мне в череп холодный клинок и провернул. Я вскрикнуть даже не смогла, только воздух рванулся в горле.

Подавшись назад, я оторвала руки от его груди, пальцами нащупывая висок, словно могла рукой вытащить оттуда эту раскалённую иглу.

— Леди… — чужой голос, близко.

Мир на секунду раздвоился. Плац поплыл, лица размазались, тела стали пятнами: серые, синие, красные. Бабочка, голубая, на мгновение вспыхнула прямо перед глазами, но это был уже не он. Это было… что-то изнутри. Словно моя собственная картинка.

И тут я почувствовала тепло на верхней губе. Моргнув, непонимающе посмотрела вниз. Капли тёмные, густые падали на грудь, на чужие пальцы, на белый камень. Моя кровь.

— Эйден! — прорезал всё голос Никола. — Живо позови лекаря!

«А, — тупо подумала я. — Теперь за мной. Удобно».

Я попыталась сказать, что не нужно, что «со мной всё нормально», что «это просто… я не знаю, что это», что сейчас упаду и тогда всем станет ещё веселее.

— Я… просто… голова, — выдавила я, прижимая ладонь к виску и ладонь тут же стала липкой.

Тело стало неожиданно лёгким и тяжёлым одновременно. Ноги онемели, как если бы я просидела на них полдня, а в груди возникла странная пустота, как после долгого плача, когда уже нечем рыдать, но всё внутри всё равно дёргается.