В итоге мы остались вдвоём. Великолепно.
Я, сидящая на койке с кружкой в руках, в платье, пропитанном чужой кровью, с засохшей полоской собственной под носом. И он, чужак с Разлома, в чьих глазах, казалось, всегда слишком много ночи.
— Ваше Темнейшество, — попыталась я вернуться к приличиям, — если Вы уже передали свою мысль, я бы хотела…
— Нет, — спокойно перебил он. — Я ещё не передал.
Он отодвинул стул и сел. Движение было простое, человеческое, но у меня внутри всё равно что-то сжалось. Как будто большой хищник не лег, а просто присел низко рядом с норой, ожидая, когда мышь сама высунется.
— Я не только извиниться пришёл, — продолжил он. — Я хочу задать Вам несколько вопросов.
— О, конечно. Почему я побежала, а не стояла тихо на возвышении? Почему испачкала платье? Почему не упала в обморок на безопасной дистанции, чтобы не травмировать нежную психику шинарийских офицеров? — Фыркнула я, откинув прядь за ухо.
Горечь вырвалась сама. Удержать её было так же трудно, как слёзы, но слёзы я, слава богам, пока хотя бы удерживала. Он чуть склонил голову, и уголок его губ дёрнулся, не совсем в усмешке, не совсем в одобрении. Скорее, как будто кто-то внутри отметил: живая.
— Это тоже любопытно, но мне важно другое. — Он посмотрел на меня так, как некоторые смотрят на карту, не на красивую рамку, а на линии, по которым можно дойти до цели. — Почему Вы побежали, леди Леона? Не общими словами. Не “нас так воспитывали”. Что Вы чувствовали в тот момент?
Я уставилась на него.
Что я чувствовала?
Море вариантов: страх, ярость, боль, паника, привычка, гордость. Можно выбрать любое и торжественно всунуть ему в руки, как букет.
Пожав плечами, я старалась выглядеть равнодушной:
— Капитан умирал. На моих глазах. Я не… очень люблю смотреть, как кто-то умирает, ничего при этом не делая.
Он не отвёл взгляда и это раздражало.
— Вы видели кровь. Слышали крики. Всё, как у всех. Но вы побежали первой. И когда вы к нему прикоснулись, — его пальцы чуть шевельнулись, словно вспоминая, как это выглядело, — произошло… необычное.
Внутри у меня что-то дёрнулось не приятно.
— Необычное? — переспросила я с нервным смешком. — Ваше Темнейшество, уверяю, для придворной дамы самое необычное, это оказаться в луже крови среди солдат. Можете считать, я перевыполнила норму впечатлений на один день.
— Не это, — отрицательно качнул он головой. — Я говорю не о том, что увидели люди. Я говорю о том, что почувствовали мы.
Мы.
Слово прозвучало так, будто за его плечами стоял ещё кто-то. Не Рейвен, не Айза. Что-то… другое.
— Мы это Вы, Рейвен и ваша сестра? — уточнила я, приподняв бровь. — Драконы?
— Мы — это те, кто умеют… — он чуть помедлил, подбирая слово, — различать моменты, когда душа уходит.
Я застыла, на секунду задержав дыхание. Бабочка вспыхнула под веками так резко, что мне захотелось снова зажать виски руками. Я заставила себя просто сделать вид, что поправляю выбившуюся прядь.
— Душа, — повторила я максимально насмешливо. — Вы сейчас серьёзно?
— Более чем, — ровно ответил Давиан. — Я жил достаточно долго, чтобы знать запах смерти. Он… знакомый. Привычный.
Приятный, — эхом изнутри шепнуло. Я вздрогнула, не понимая, был ли это мой шёпот или его.
— Когда умирает человек, — продолжил он, — что-то в нём… отрывается. Это невозможно не заметить, если у тебя есть хоть немного чувствительности к таким вещам. — Он чуть наклонился вперёд. — Когда умер тот слуга в тронном зале, — добавил тихо, — я тоже это почувствовал.
— Вы… были там? —Я резко подняла глаза.
— Я не мог зайти в ваш тронный зал, когда это случилось, — пояснил Давиан. — Но Разлом… — он на мгновение запнулся, — оставил во мне то, что реагирует на каждую смерть.
Я не любила слово «Разлом». Оно пахло легендами и кошмарами. Сейчас оно пахнло ещё и чем-то личным, чужим.
— В тот момент, когда умер старик, — продолжал он, — я почувствовал, как это… отдаётся. Не так, как обычно. С задержкой. С… вмешательством. — Он перевёл взгляд на меня. — И сейчас произошло то же самое.
У меня пересохло во рту.
— Вам кажется, — попыталась отмахнуться я. — Вы просто… впечатлительны.
В его глазах мелькнуло что-то опасно похожее на улыбку, но очень холодную.
— За четыреста лет, — сказал он негромко, — я успел разобраться, где “кажется”, а где нет.
Четыреста. Я сглотнула, старательно сделала вид, что слышу такие цифры ежедневно.
— Душа капитана Фареля уже уходила, — произнёс он. — Она… выскакивала, как пробка из бутылки. Это ощущается мгновенно. Я был готов к тому, что Пожира… — Он замолчал, словно поймал себя за язык. — …что то, что у меня внутри, — поправился он, — потянется к этому.