Выбрать главу

Рейвен долго смотрел на меня, а потом тихо усмехнулся.

— Знаешь, что самое забавное? Её план на ближайшее будущее всё ещё звучит как «закрыть Разлом, вернуть Айзу, завести щенка и получить отпуск».

— Щенок. — Я фыркнул, хотя грудь тут же отозвалась болью.

— Щенок, — подтвердил он так серьёзно, будто обсуждал военную стратегию. — Ты недавно убивал бога смерти, рвал богиню, выдерживал её пытки и готовился к падению мира, а она всё это вкладывает в одну фразу, «чтобы мне дали спокойно завести собаку».

Я прикрыл глаза рукой и хрипло рассмеялся. Грудь болела, но теперь уже от странного, почти невозможного облегчения.

— Лолёнок, — прошептал. — Конечно.

Рейвен поднялся и шлёпнул меня по плечу так, как умел только он, слишком резко для раненого и слишком по-братски, чтобы злиться.

— Поэтому, брат, можешь продолжать быть наследником, стражем Разлома и всей этой героической хренью, — произнёс он, направляясь к двери. — Но рядом с ней тебе придётся иногда быть просто мужчиной, который встаёт между ней и теми, кто хочет её дёргать. — Он остановился у порога и, чуть повернув голову, добавил. — И ещё перестань вести себя так, будто если она выберет тебя, мир обязательно рухнет.

— С каких пор ты стал советником по сердечным делам? — хмыкнул я, хотя вопрос вышел тише, чем собирался.

— С тех пор, как у меня под боком поселилась живая смерть с глазами-топазами, — отрезал Рейвен резко. — И я не хочу видеть, как она рвётся пополам между богами и твоей драконьей тупостью. — Он уже взялся за ручку, когда я всё же сказал:

— Рейв.

Он обернулся.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Ненавижу, когда ты благодаришь, — поморщился он, но уголок губ всё-таки дёрнулся. — Сразу чувствую себя старым. Поспи. Через пару часов начнётся новый круг ада: совет, планы, как закрывать Разлом, и твоя смертная, которая будет предлагать очень простые решения вроде «если меня всё равно уже слушают, давайте я сама поговорю с трещиной».

Я рыкнул, даже не успев подумать.

— Даже не шути.

— Я не шучу, — мрачно ответил он. — Я её знаю.

Дверь закрылась, и я остался в тишине, среди пара, камня и горячей воды, которая наконец перестала казаться кипятком.

Я провёл рукой по груди, где всё ещё чувствовался призрак корней, затем поднял ладонь и посмотрел на пальцы. Она держала меня, когда ломало. Её слёзы падали на эту кожу. Её «люблю больше жизни» сидело под ней, как новый узор, который не вытравить ничем.

— Мы закроем Разлом, — тихо сказал я сам себе, глядя на воду. — Хоть разорвёмся, но закроем. А потом... — Я позволил себе договорить. — Потом я буду просто жить с ней. Столько, сколько мир сумеет нас выдержать.

Вода тихо плеснула о камень, будто дала моей клятве согласие.

В дверь постучали аккуратно, и в нос ударил запах супа. Боги.

— Давиан? — позвала она из-за двери, осторожно, будто проверяла, не спит ли раненый зверь.

Я тряхнул головой, стряхивая мысли, и отозвался хрипло:

— Входи.

Дверь приоткрылась робко, как будто за ней был не дракон, а что-то пострашнее. В проёме появилась Леона.

В простой тёмной рубашке до колена, подпоясанной ремнём, босая, с распущенными чёрными кудрями, которые падали на плечи, как ночной водопад. В руках она держала поднос, и от него пахло травяным супом, свежим хлебом и чем-то тёплым, домашним.

Запах ударил сильнее любого отвара.

Домом.

— Я спросила у кухни, что дают живым после того, как их чуть не разорвало богиней, — сказала она, замявшись на пороге и прижимая поднос к груди. — Сказали, суп.

— Значит, я ещё живой, раз на меня суп не жалеют. — ответил я, невольно усмехнувшись.

— Могло быть хуже, — она едва заметно улыбнулась, переступая босыми ногами по тёплому камню. — Могли дать только воду.

Мунг высунул морду из-за её локтя, пискнул уставившись на меня, как на странную рыбу в каменном пруду. Я качнул головой на полку у стены.

— Поставь туда и заходи уже, пока суп не решил, что я умер и его приносят на поминки.

— Очень смешно, — фыркнула она, но послушалась, поставив поднос на полку и осторожно прикрыв за собой дверь.

Леона повернулась ко мне, и взгляд скользнул по плечам, груди, рубцам, которые уже начали бледнеть, но ещё говорили слишком громко. Вода закрывала всё остальное, однако щёки у неё всё равно вспыхнули.

— Я могу подождать снаружи, пока ты… это… не закончил быть здесь, — выдохнула она, вцепившись пальцами в край рубашки.

— Я уже почти закончил быть здесь, — отозвался я, позволяя себе рассмотреть её смущение чуть дольше, чем следовало. — Но если уйдёшь, суп остынет, а мне потом опять скажут, что я плохо забочусь о своей человеческой.