Выбрать главу

Я попыталась ответить, кажется, шевельнула губами и прошептала, что я здесь, но голос застрял между мирами. Холод от ладони пошёл выше, к локтю, плечу, груди, и тогда в сети, которую я держала, зазвучало другое. Не просто шёпот душ, а знакомые отголоски. Смех Лаина, шаги Нимиры по воде, тихий голос Каилла, которого уже нет. Всё, чего мы коснулись за эти месяцы, всё, что от них осталось, тоже застряло на краю.

— Я не забираю вас, — прошептала я, чувствуя, как слова становятся тяжелее. — Я просто закрываю эту дыру. Вам здесь не место.

Тонкая нить в ладони потемнела и стала плотнее. Разлом шевельнулся, где-то сверху грохнуло, как гром, и я вцепилась второй рукой в камень.

— Лолёнок, держись! — рык Давиана прорвался ко мне уже совсем отчётливо.

Я бы с удовольствием держалась, но меня тянуло не вниз, а вширь, будто кто-то пытался растянуть между двумя мирами, сделать из меня не человека, а проход.

— Райан, если у тебя есть хоть одна полезная идея, время для неё сейчас, — резко бросил Рейвен где-то над водой и холодом.

В тот же миг рядом вспыхнула тень, холодная, как зеркало в ночи, и легла поверх моей руки второй перчаткой.

— Тише, — услышала я знакомый голос сына смерти. — Ты уже дала им достаточно. Не вздумай отдать всё.

— Если отпущу, шов расползётся, — прошептала я, чувствуя, как кровь звенит в горле.

— Поэтому мы не отпускаем, — спокойно сказал он, кладя ладонь поверх моей. — Мы перехватываем.

Холод из Разлома ударил волной, но теперь упёрся не только во мне. Где-то далеко в глубине раздался протяжный, утомлённый вздох, словно кто-то наконец согласился. Шепот душ начал слабеть, не исчезая, а уходя, течь не к нам, а туда, куда должен был течь всегда, к реке.

В этот миг что-то щёлкнуло не в камне, а во мне. Нить, которая связывала мою ладонь с Разломом, перестала быть дорогой туда и обратно, став дверью на один раз, клапаном, через который можно выпустить застрявшее и не позволить ему вернуться. Если мы сейчас выдержим, он закроется окончательно.

— Сейчас, — прохрипела я, уже не понимая, говорю ли вслух. — Сейчас.

И сжала эту нить.

Мир взорвался прозрачным светом, не золотым, как у Нимиры, и не чёрным, как у Каилла, а чистым, морозным, похожим на воздух раннего рассвета, когда солнце ещё не вышло, но где-то за краем мира уже есть. Этот свет не ослеплял, а, наоборот, делал всё невыносимо ясным. Каждую трещину в камне, каждый вдох рядом, каждый шёпот внизу.

Я висела между, не над колодцем, а внутри нити, которую сама тянула. Левая рука была уже не рукой, а дверью. В неё упирались сотни голосов, и Разлом пытался разорваться в разные стороны, как сытый зверь, внезапно понявший, что его запирают в клетку.

Тогда стало ясно. Он не уйдёт просто так. Трещина захлопнется только в том случае, если мы заплатим втроём.

Я, Давиан и Райан.

Первая нить была горячей. Я почувствовала Давиана раньше, чем увидела, жар у поясницы, тяжёлое дыхание в затылок, знакомое рычание где-то в груди.

— Я здесь, — отозвался он во мне не словами, а самим фактом своего присутствия.

Видение поднялось резко. Дракон в полный рост, чешуя, как ночь с языками лавы, крылья распахнуты над долиной, а за его спиной Идир, горы, города, лица, тысячи лиц детей, стариков, драконов и смертных. Всё, за что он отвечал. Разлом тянулся к нему, как к привычной кости, которую грыз много лет.

«Твоя кровь якорь. Твоя ярость дверь», — шептало что-то в глубине.

Я поняла, что Разлом привык держаться за него, за силу, за ярость, за вечную готовность лезть туда, где рвётся. Чтобы закрыть трещину, Давиан должен был оставить часть этой силы в шве.

— Лолёнок, смотри на меня, — его голос прокатился по моей коже, и видение дёрнулось, возвращая настоящее.

Он стоял рядом на колене, одна ладонь всё ещё удерживала меня за поясницу, а другой он провёл когтями по собственной груди, по старому шраму, где когда-то сидел Пожиратель. Тёмная густая кровь упала на край колодца и древние руны, заставив камень зашипеть.

— Идир мой, — выдохнул Давиан, глядя в саму тьму. — Возьми от меня то, что нужно, но не тронь долину.

Я почувствовала, как часть его стальной выносливости, той самой драконьей ярости, с которой он столетиями держал войну, отрывается от груди и втягивается в шов. Не вся, но достаточно. Как если бы половину костра вынесли из дома и встроили в стену, чтобы она держала холод. Дом стал прохладнее, зато стены крепче.

Где-то глубоко внутри меня сухо треснуло. Я почувствовала его будущую слабость, настоящую, пусть и не смертельную.

Он будет уставать быстрее и его жизнь станет короче, чем могла бы быть, но Разлом больше не будет есть его дом.