Выбрать главу

— Эй, — возмутился где-то в стороне Райнар, поднимаясь с камня. — Оставьте мои брачные ночи в покое, я ещё ни на одну не ходил.

Я рассмеялась уже нормально, всё ещё со слезами, но от облегчения. Трое отдали своё, а мир взамен получил шов.

Где-то далеко, за горами, морями и долинами, в Шинарии мой отец ещё даже не знал, как близко его девочка снова прошла мимо смерти. Но впервые за всё это время внутри появилось чувство, что я правда могу до него дойти. Не как инструмент, не как жертва и не как чужая плата, а как живая.

С рукой, в которой шепчет смерть.

С драконом, у которого в груди сидит печать.

С полубогом, отказавшимся от трона, чтобы реки текли как положено.

И с миром, у которого наконец стало на одну дыру меньше.

Глава 60

Давиан

Постель мягко пружинила под нами, простыни сбились у края, а я, потеряв счёт времени, целовал Леону так жадно, будто всё ещё не мог поверить, что она здесь, под моими руками, живая, тёплая, моя. Пальцы скользили по её талии, спине, рёбрам, задерживаясь на каждом изгибе, словно я проверял не тело, а саму реальность, убеждаясь, что она больше не сон, не душа у воды, не голос в Разломе, а женщина, которая дышит мне в губы и дрожит от моего прикосновения.

— Лолёнок, — выдохнул я, наклоняясь к её плечу и оставляя на коже поцелуй, от которого она вздрогнула всем телом. — Скажи, если слишком.

— Мало, — прошептала она, цепляясь пальцами за мои плечи, и в этом хриплом, почти обиженном слове было столько желания, что остатки моей выдержки рассыпались окончательно. — Давиан… не останавливайся.

Я усмехнулся ей в шею, низко, сорвано, и притянул ближе, позволяя себе больше не быть ни наследником, ни хранителем, ни тем, кто обязан держать на себе долину. В эту ночь не было ни трона, ни старейшин, ни клятв, ни чёртовых богов, которые вечно тянули к нам руки. Были только её влажные от поцелуев губы, её горячее дыхание у моего уха и то, как она сама тянулась ко мне, будто между нами слишком долго стояли смерть, вода, страх и чужие решения.

— Смотри на меня, — попросил я, поднимая её лицо ладонью, и, когда она открыла глаза, потемневшие, распахнутые, с той самой доверчивостью, от которой у дракона внутри меня сносило крышу, накрыл её ладонь своей и прижал к груди. — Вот так. Только на меня.

Она кивнула, не отводя взгляда, и в этом движении было всё, что я не умел просить словами. Доверие. Голод. Усталость от бесконечного «потом». Её тихое, беззвучное «я твоя», от которого я почти потерял себя окончательно.

Я целовал её медленнее, глубже, не давая миру ворваться между нами даже мыслью. Ладони скользили по её коже бережно и жадно одновременно, то удерживая, то отпуская ровно настолько, чтобы она сама возвращалась ко мне ближе. Она отвечала без стеснения, срываясь на шёпот, на моё имя, на короткие всхлипы, которые я ловил губами, будто они были воздухом.

Ночь сжалась до тепла её тела, до сбитого дыхания, до простыней, которые путались под руками, до её пальцев, вцепившихся в меня так, словно отпускать было нельзя ни на один удар сердца. И я не отпускал. Не торопил, не прятал, не превращал это в борьбу. Просто был с ней, так близко, как позволяла кожа, так честно, как не позволяла ни одна клятва.

Когда напряжение наконец сорвалось, она выгнулась мне навстречу, прижимаясь лицом к моей шее, и прошептала моё имя так, будто не звала, а возвращала. Я удержал её, обнял крепче, чувствуя, как дрожь проходит по её телу и отзывается во мне собственным жаром, глубоким, ослепляющим, живым. И когда сам провалился следом, то не в бездну, не в страх, не в боль, а в неё, в её дыхание, в её руки, в это невозможное чувство, что наконец-то можно не выживать, а просто хотеть и быть желанным.

После всё стихло не сразу. Сначала ещё дрожали пальцы, цепляясь за кожу, ещё путалось дыхание, ещё сердце билось так громко, будто собиралось разбудить весь Идир. Я осторожно уложил её на бок, сам лёг рядом и, не отпуская, прижал к себе спиной, укрывая её плечи одеялом. Леона лениво, почти по-кошачьи, потянулась, нашла мою руку и притянула к груди, прижимая пальцы к своему сердцу.

— Ещё пару таких ночей, — сонно пробормотала она, проводя щекой по моему предплечью, — и я поверю, что у нас правда есть «после».

— У нас уже есть «после», Лолёнок, — ответил я, целуя её в макушку и сильнее обнимая, пока она устраивалась ближе, тёплая, тяжёлая от усталости и довольная до кончиков ресниц. — Мы его сами выбили. И я не собираюсь отдавать ни одной нашей ночи ни богам, ни трещинам, ни кому-либо ещё.