Но ничего не происходило. Вожделенное возбуждение, так сейчас ему необходимое, не приходило. Эллак что-то кричал, преследовал его, с обеих сторон толпа ревела. «Вот как это происходит, — подумал он. — Вот что чувствовали мои жертвы. Злость, злость, где же моя злость?! Ну встряхнись же, встряхнись!»
Унэг резко остановился, выбросив сноп пыли, и, обхватив обеими ладонями рукоять меча, не глядя ткнул назад. Но и здесь Эллак не растерялся — он парировал удар… и так же легко отбил следующий — хитрый, по крутой дуге, нацеленный в промежность.
Унэг, тщетно пытаясь разозлиться, выйти из оцепенения, механически нападал — и безуспешно. Видимо, устав возиться с ним, Эллак неожиданно ударил его кулаком в скулу — металлические наклепки на перчатках оцарапали лицо, — затем, схватив меч двумя руками, занес его над собой.
Острие клинка смотрело на Унэга сверху вниз. Он вдруг необычайно ясно увидел его — меч. Увидел — и это был переломный момент в поединке, словно удар Эллака наконец разбудил в нем «воина». По коже пробежала волна ярости, руки задрожали, и он чуть не выронил палаш. Но времени на раздумье не оставалось — клинок все еще висел в воздухе, повинуясь упивавшемуся близким триумфом юнцу, — и пнул сапогом противника в пах. Парень согнулся — и тут же получил удар в висок.
Позади его армия взревела во всю мощь десяти с половиной тысяч глоток, и среди них отчетливо выделился басистый раскат Тумура.
Эллак удержался на ногах, правая рука опустилась, меч прочертил по песку и окунулся в журчащий ручей. Потом юнец поднял на Унэга взгляд, полный дикой ненависти. «Этот парень никогда еще не проигрывал, — понял тот, заглянув ему в глаза. — Никогда».
— Ну, чего смотришь? — хрипло бросил Унэг и, отойдя на пару шагов назад, встал в защитную стойку.
Эллак вошел в воду, Унэг хладнокровно последовал за ним. Они сверлили друг друга взглядами, и пауза затянулась, это ощущалось по нависшей над долиной гробовой тишине. Только надвигавшаяся буря рычала где-то вдали, грозя в ближайшие часы обрушиться на них, подобно разгневанному божеству.
Эллак, кажется, размышлял. Он понимал, что разбудил в противнике зверя. Он попробовал ослепить Унэга хлопком по воде, но она стекла по его каменному лицу, как дождь по скале. Затянувшаяся пауза нервировала юношу. Унэг, напротив, наполнялся спокойствием. Дух Воина снова с ним, со всей расчетливостью, быстротой, контролем над эмоциями, разумом, окружающим. Эллак умрет — и не может быть иначе. Дух Воина непобедим.
Взлетели брызги воды, засверкали мечи. Оба двигались очень быстро, и никто не мог понять, кто одерживает верх. Эллак нападал с остервенением, Унэг парировал все удары, но и его жалящие, коварные контрвыпады не достигали цели. Эллак-младший был действительно невероятно хорошим воином. Но на стороне Унэга — выносливость, терпение, опыт. А Эллак когда-нибудь обязательно выдохнется или попросту занервничает, ошибется — такова молодость.
Между тем бой продолжался, и Эллак не подавал признаков усталости. Его взор все так же горел огнем всепоглощающей ненависти, движения ни на секунду не замедлялись, а Дух Воина все больше удивлялся, наблюдая откуда-то издали…
И неизвестно, кто одержал бы верх, если б не совершенно неожиданная развязка.
В самый разгар схватки не остывающий, не ошибающийся, дьявольский Эллак, сын Эллака, вдруг согнулся в приступе кашля. Мгновенно перешедший в наступление Унэг остановился — меч застыл в волоске от горла юноши, из носа и рта которого бурно пошла кровь. Потом парень упал на колени, выронил меч, упал лицом в воду. Вынырнул, шумно вдохнул, снова закашлялся, выплевывая крупные сгустки крови. Выполз на берег.
— Не радуйся, — сказал он, вытирая рукавом алые потеки. Глаза были багровыми, лицо распухло. — Я еще не умер. Где мой меч? Дай его мне.
Унэг подал меч юноше. Эллак встал, тяжело опираясь о головку рукояти.
— Продолжаем, — прошептал он. — Я хочу умереть от клинка, а не…
Юноша зашатался.
— Ну давай!!! — зарычал он, в отчаянии замахнувшись на противника враз отяжелевшим мечом.
Унэг понял, насколько Эллак жаждет этого.
И с сожалением вонзил в него меч.
Унэг поднял Эллака на руки, перенес через ручей и положил на землю неподалеку от вражеского войска. Прикрыл ему глаза. Два кровавых ручейка продолжали вытекать из носа.
Это не победа.
— Прими его душу, Туджеми, вознеси в свой чертог, — прошептал он. — Он заслужил.
Он запрыгнул на коня и еще раз — последний — взглянул на поверженного юношу.
22. Тысячеликий
Вечером Андрей зашел к отцу. Мечеслав два дня безвылазно провел в опочивальне, сидя в любимом кресле, обитом синим бархатом.
— Хандра, — сказал Андрей. — Так бывает. Уж я это знаю. Я тоже сокрушался и скажу тебе, что это не выход. Так ты только повредишь себе. Да, повредишь, — повторил он, тихо постучав тростью по полу и искоса взглянув на отца. — Я ведь хотел покончить с собой.
Мечеслав не ответил. Казалось, он вообще не слышал.
— Скажи что-нибудь, — попросил сын.
— Не беспокойся обо мне, Андрей, — наконец проговорил отец. — Я в порядке. Я просто размышляю. Дай мне еще день.
— Не понимаю, чего ты сокрушаешься? Она давно тебе не жена. И не мать, если уж на то пошло. Терпеть ее не мог.
— Оставь меня, прошу.
— Хорошо, — ответил сын и ушел.
Так прошла ночь и наступил день. Мечеслав ждал. Три дня он сидел, мысленно проворачивая всю свою никчемную жизнь. Он всегда был шутом. Он был мягким, как воск, был нежным, податливым, словно юная девушка. Всех прощал и не замечал ухмыляющихся взглядов, не слышал шепота за спиной. Он был кем угодно — слугой собственных братьев, объектом насмешек, диковинной птицей в золотой клетке и, в последнюю очередь, — князем и отцом. Вряд ли кто-то по-настоящему любил его.
Искра, эта диковатая девушка — такое впечатление венежанка произвела при первой встрече, — со свойственной ей прямолинейностью сказала то, что он и так знал. Но как она произнесла эти слова! Горячо и жестоко, пронзив нестерпимой болью. Искра сорвала с него маску. Она постучалась в самую душу.
Ему страстно хотелось увидеть ее. Он думал о ней. Думал о сокрытой внутри нее мудрости, вспоминал ее чудесный облик. Он хотел сказать ей, что он не такой, что с этой поры все изменится, только… поверит ли она ему? Оправдываться перед ней — все равно что расписываться в собственной слабости.
Мечеслав метался в мыслях, словно мальчишка. И ведь, как сорокапятилетний мужчина, понимал это, но не мог устоять — слишком уж притягательны были эти мечты. В Искре немыслимым образом сочетались неприступность, волевой характер и сладость юной девы. Дикарство, и некая тонкость, и затаившаяся где-то глубоко ошеломительная, влекущая чувственность. Он терял голову, вспоминая ее обнаженную шею, руки, глаза.
Он, сорокапятилетний мужчина.
Искра, Искра, Искра…
— Влюбился? — голос ночной гостьи поверг Мечеслава в шок. Он закричал и схватился за сердце.
На кровати сидела старуха. Всклокоченные седины, крючковатый нос и маленькие, смеющиеся глаза.
— Ну что? — спросила она. — Хотел меня видеть?
— Я знал, что ты демон, — с опаской поглядывая на нее, сказал Мечеслав.
— Разве я похожа на демона?
— Это не имеет значения. Ты — демон.
— Правильно, не имеет. Это просто каприз. Ты знаешь, как хорошо быть тем, кем захочешь? За десять лет свободы я еще не насладилась этим. Хочешь, поиграем? Я могу стать ею…
— Поди прочь, нечисть!
— …И ты возьмешь меня. — Мечеслав увидел Искру. Нагую.
— Оставь меня в покое! — крикнул Мечеслав и бросил в демона кресло. — Будь проклят тот день, когда я призвал тебя!