– Хорошо бы ты сам верил в то, о чем говоришь.
В парадных залах Зимнего дворца пылали тысячи свечей. Их свет дробился в хрустальных подвесках люстр и отражался в золоченых рамах портретов.
Воздух был густым от аромата дорогих духов, воска и дождливой свежести, проникающей с улицы. Офицеры в расшитых мундирах и дамы в бальных платьях, усыпанных жемчугом и камнями, плавно скользили по паркету, их смех и легкая музыка растворялись в величественном шепоте приемной. На столах, уставленных фарфором, искрилось шампанское, а в серебряных блюдах дымились изысканные закуски.
Дмитрий Дашков стоял у высокого окна, отделенный от веселья прозрачной стеной собственного равнодушия. Он наблюдал за толпой, но не видел ее. В ушах еще звучали недавние дебаты в парламенте – крики о запрете Игр, о сломанных судьбах, требования справедливости.
А здесь, в трех шагах от кабинета, где решались судьбы империи, элита веселилась, словно ничего не произошло. Смерть мальчика на арене стала для них всего лишь пикантной темой для светской беседы между бокалом и танцем. Им было важно лишь одно: чтобы скандал не омрачил их удовольствий и не затронул их кошельков.
Все как обычно.
Он сделал глоток вина, ощущая его холодную горечь. Именно так все и должно быть.
Шум для толпы – чтобы она думала, будто ее голос что-то значит. А настоящие решения принимаются здесь, в тишине, под звуки менуэта.
Пусть газеты и политики кричат об Играх. Пока они спорят, никто не заметит, как меняются правила наследования магических артефактов или как перераспределяются ключевые посты в министерствах.
Дмитрий Дашков вернул брата. Вернет и абсолютную власть над Ветром Перемен.
Он поставил бокал на поднос проходившего слуги. Пусть празднуют. Завтра он снова будет делать историю, пока они будут обсуждать вчерашний бал.
Дмитрий медленно перевел взгляд с толпы на брата. Аспер стоял в стороне, прислонившись к косяку двери, и наблюдал за весельем с тем же пустым, безразличным выражением, которое не покидало его лица с момента возвращения из мертвых. В нем не было ни тени того мальчишки-озорника, который когда-то смешил Дмитрия до слез. Все, что осталось, – это холодная, бездушная оболочка, наделенная ужасающей силой.
По спине Дмитрия пробежал легкий, но отчетливый холодок. Не страх за себя – он верил в свою неуязвимость. Это был примитивный, животный страх перед сущностью того, что он сотворил.
Он резко отвел глаза, глотая остаток вина. Нет. Нельзя. Нельзя даже думать об этом. Страх – это слабость. Сомнения – роскошь, которую он не может себе позволить. Он взял новый бокал и сжал так, что хрусталь чуть не лопнул.
Главное – Алеша жив. Его сердце бьется. Он дышит. Он здесь. Все остальное – детали. Побочные эффекты. Цена, которую Дмитрий заранее был готов заплатить и за которую теперь должны платить и другие.
Он вырвал своего младшего брата из когтей смерти, и никакая цена не была для этого слишком высокой. Ни страхи, ни сомнения, ни даже призрачный ужас, который он сейчас ощущал, глядя в пустые глаза единственного родного человека.
Идиллию бала разорвал грохот – тяжелые дубовые двери парадного зала с такой силой распахнулись, что дрогнули хрустальные подвески люстр. Музыка оборвалась на высокой ноте, за ней наступила тишина, нарушаемая лишь шумом дождя снаружи и приглушенными раскатами грома.
Это была Ярина.
В черном траурном платье и милой шляпке с вуалью.
Дмитрия поразили ее глаза. Широко открытые, горящие такой невыносимой смесью боли, ярости и отчаяния. В них было страшно смотреть. Ее взгляд метнулся по залу, пронзил толпу и остановился на нем.
– ТЫ! – Ее голос, хриплый от крика и слез, прокатился по замершему залу, заставив некоторых особо чувствительных дам вздрогнуть.
Она пошла к нему, не обращая внимания на испуганно расступающихся гостей, оставляя за собой мокрые следы на паркете.
– Верни его! Верни все как было! Верни мир, в котором Михаил Светлов жив! Ты слышишь меня? Верни его!
Она остановилась в нескольких шагах от Дмитрия, ее тело мелко дрожало от холода и нахлынувших эмоций. Слезы, смешиваясь с дождевой водой, текли по ее щекам, но она даже не пыталась их вытереть. Весь ее вид, вся ее искаженная болью фигура кричали об одном: о черте, за которой уже не осталось ни страха, ни осторожности, ни даже надежды.