Он кивнул, но не выглядел слишком убежденным.
— Я введу сюда все наши номера, и я только что отправил сообщение себе, так что у нас будет твой.
— А что, если я не хочу, чтобы у вас, ребята, был мой номер?
— Теперь уже слишком поздно, — крикнул Кин из грузовика.
Лукас придвинулся ближе, возвращая мне телефон, так близко, что я почувствовала тепло, исходящее от его тела. Это было то же самое успокаивающее тепло, которое, казалось, всегда исходило от него. Когда я потянулась за телефоном, он не отпустил меня.
— Позвони нам, если тебе что-нибудь понадобится. Мы всего в нескольких минутах езды отсюда.
— Хорошо. — Единственное слово было мягким. Я не стану звонить. Они уже спасли меня больше, чем думали.
— Я серьезно. — В словах Лукаса послышалось легкое рычание.
— Она понимает, Люк, — упрекнул Холден.
Лукас бросил на него свирепый взгляд и повернулся обратно ко мне, обнимая. Движение произошло так быстро, что у меня не было времени среагировать. Его большая фигура поглотила мою, его руки обвились вокруг меня. Это ставшее уже знакомым тепло поглотило меня целиком.
Что-то во мне отпустило от этого прикосновения, мышцы расслабились, и те приступы боли, которые всегда терзали сердце, немного утихли. Лукас наклонил голову так, что его губы оказались у моего уха.
— Ты не одинока.
Все горело. Горло. В глубине глаз. В груди. Откуда он узнал именно то, что мне нужно было услышать?
Холден кашлянул, и Лукас отпустил меня.
— Увидимся завтра.
— До завтра, — пробормотала я и направилась к дому.
Я не оглядывалась на грузовик, но не слышала, как завелся двигатель, пока не закрыла и не заперла дверь. Я уронила рюкзак на пол и прислушалась. Рокот двигателя грузовика затих вдали. У меня возникло тянущее ощущение в груди. Какими бы добрыми ни были слова Лукаса, они не были правдой. Теперь я была совершенно одна.
По коридору разносилось жужжание телевизора. Я вздохнула и направилась к нему. Я оставила маме бутерброд в холодильнике на обед и могла только надеяться, что она его съела.
Я тихонько постучала в дверь. Ответа не последовало. Я медленно открыла ее.
В комнате было еще темнее, чем обычно, какое бы телешоу у нее ни показывали, оно было недостаточно ярким, чтобы сильно освещать помещение. Я замерла, когда вошла внутрь. Мама лежала, свернувшись калачиком, на боку лицом к двери. Ее тело сотрясалось от неистовых рыданий, но она не издавала ни звука.
Было только одно слово, которое я могла использовать, чтобы описать это… опустошенная. Ее боль была живой, дышащей. Она изливалась из нее и обворачивалась вокруг меня, почти ставя на колени.
— Мама? — прохрипела я.
— Убирайся! — завопила она.
Вместо этого я сделала шаг вперед.
— Пожалуйста, позволь мне помочь. Ты хочешь, чтобы я позвонила папе?
— Мне ничего от тебя не нужно. Если бы мы не привезли тебя домой, Лейси все еще была бы здесь.
Каждое ее слово резало меня по коже. Не смертельно, но предназначенно для того, чтобы причинить как можно больше боли.
— Мама, — прошептала я.
— Не называй меня так! Ты не моя дочь. Лейси была моей дочерью. И она ушла. — Плач снова стал нешуточным, ее сотрясали судорожные рыдания.
Я наклонилась, положив руку ей на спину. Она толкнула меня, заставив отступить на несколько шагов.
— Убирайся!
Я взбежала по лестнице в спальню. Дрожащими руками открыла дверь. Все тело сотрясала дрожь. Я едва добралась до кровати, прежде чем рухнуть в обморок. Только когда моя подушка стала влажной, я поняла, что плачу.
Каждый раз, когда я думала, что выплакал все, что было внутри, оставалось еще больше — бесконечный источник боли, из которого можно было черпать. Я свернулась калачиком, прижав руку с браслетами к щеке.
— Ты нужна мне, Лейси.
Ответа не последовало. И никогда не будет. Потому что я была одна.
Вдалеке завыло животное, и звук, который оно издало, проник прямо в мою душу.
— 10-
Я подняла свою диетическую колу и приложила банку к одному глазу, потом к другому. Из-за плача и какой-то звериной вечеринки в лесу за нашим домом прошлой ночью мой сон был нулевым. Мой мозг и лицо расплачивались за это. Я могла только надеяться, что никто из учителей не навестит меня сегодня, и что каким-то волшебным образом отечность под глазами исчезнет к тому времени, когда я доберусь до школы.
Даже если бы разум внезапно прояснился и лицо вернулось к нормальному состоянию, боль в груди все равно осталась бы. Боль от слов мамы смешивалась с горем от потери Лейси, смешивалась с чем-то еще, что я не могла точно определить. Что-то вроде удавки, от которой я задыхалась.