Как и все великие города, Элегиар был городом контрастов. Тут соседствовали нищие кварталы, где люди жили, как крысы в амбарах, и сверкающие золотом районы аристократии, с садами и сотней прислуги. И именно в Элегиаре этот контраст был столь резок, а улочки трущоб так узки и гадки, что Юлиан невольно почувствовал томление по простору особняка в Ноэле. Как тот, кто вырос в деревне посреди величественных старых сосен, меж рек и цветочных лугов, Юлиан всей душой ненавидел тесноту больших городов. Да, его очаровывали праздничные и широкие мостовые, но стоило свернуть в сторону — и ему хотелось убежать, уйти от этих сдавливающих клеток. Он вспомнил вечера под сенью сосен в Ноэле, вспомнил пение цикад и благоухание голубых олеандров и вздохнул. Юлиану этого не хватало, но сначала требовалось разобраться с тем, что произошло.
Наконец он нашел что искал. Доходный дом из посеревшего и старого камня, окрашенный в белое и красное, находился практически в тупике. Дверь доходного дома была заперта на ключ, а окна первого этажа заколочены. Тогда Юлиан заглянул во двор, где на скудном пятачке с обрушенным колодцем висели на веревке чьи-то подштанники с латками. Но и там входа не обнаружилось, потому что вдобавок к окнам хозяева наглухо закрыли досками и дверь. Задрав голову, он увидел, что на чердаке приоткрыты ставни, но туда никак не допрыгнуть. Разве что по крыше, но еще светло — могут увидеть.
А может, менестрель ошибся? Но почему тогда и работяга узнал в нем кого-то, с кем уже якобы обедал? И та молоденькая девушка.
Кто такой этот Момо?
Морщась от смрада нечистот, Юлиан отошел дальше, но так, чтобы не упускать из виду входную дверь. Улочка вообще была глухой и малопроходимой, лишь пару раз сюда заглянули несколько горожан, которые сняли шаровары у стены, сделали свои дела и исчезли. А другие заметили стоящего незнакомца, выругались и ушли искать другую улочку.
Ждать пришлось недолго. Спустя час, когда сумерки прохладой легли на Элегиар, а солнце закатилось за высокие зубчатые стены, послышался скрип. Юлиан спрятался за угол. Покосившаяся дверь красно-белого доходного дома отворилась. На улицу ступила очень высокая фигура, однако все же ростом пониже Юлиана. На голову незнакомца был накинут глубокий капюшон. Кто скрывался под ним — разобрать было невозможно. Но одеяние указывало, что это бедный ремесленник, о чем говорили простенькие шаровары и многократно залатанный плащ. Выглядело одеяние неказисто. Раздалось «апчхи». Незнакомец утер нос рукавом и пошел по узкому проулку на выход.
Юлиан последовал за ним.
За такой вытянутой фигурой следить было несложно — незнакомец возвышался над всеми на полголовы. Его походка была чуть дерганой, а беспокойная рука вечно сновала между носом и затылком и терла все что можно.
Уже в густой толпе, скрытый ею же, Юлиан догнал незнакомца и повернулся. И замер как вкопанный, потому что увидел себя. Не веря своим глазам, он помотал головой и вновь последовал за куда-то бредущим незнакомцем. Сомнений не оставалось: его облик позаимствовал какой-то мимик. Некоторое время незнакомец шел по широкой мостовой, пока не свернул вправо и не ступил во тьму проулка. Юлиан ринулся за ним. Грохнула массивная дверь, и незнакомец скрылся внутри какого-то дешевого доходного дома, где снимали комнаты самые бедные жители: блудницы, грузчики, сторожа и менестрели-неудачники.
Тогда вампир пробрался во двор и ощупал взглядом окна над входом. Вот в одном из них зажгли свечу, и из-под полуприкрытых ставней донесся женский хохот. Озадаченный Юлиан под покровом сгущающейся тьмы ловко, как гибкий кот, вскарабкался на крышу пристройки, прополз под окнами к нужному оконцу и заглянул сквозь щели.
Две женщины окружили незнакомца.
— Ох, мой Момо, ты пришел! — вульгарно смеялась первая, кидаясь гостю на шею.
Однако первую женщину оттолкнула вторая:
— Да ко мне он пришел, коза драная! Вот еще, нужна ты ему!
— Не наглей, Райя!
Первая дамочка скинула с себя выцветшее черное платье, которое стало уже блекло-серым, и обняла мужчину сзади.
— Да к вам обеим я пришел, девочки! — сказал бархатным голосом незнакомец.
Следующие пару минут Юлиан с отвращением наблюдал, как тот, кто походил на него лицом, разделся и уложил двух сгорающих от страсти женщин на постель, которую они делили друг с другом, снимая эту комнатушку. Руками он неумеючи скользил по их телам, целовал, пока наконец не взобрался на одну из них.