Кровоточит больше, чем я ожидал. Довольно сильный порез. Похоже, внутри него застрял небольшой осколок.
Я не могу не обратить внимание на то, какие у нее нежные и маленькие руки, почти миниатюрные, и я еле сдерживаюсь от того, чтобы не начать любоваться ими, ее мягкой кожей, изящной ладонью или тонким запястьем, на котором выделяются вены, так, что видно, как быстро у нее бьется пульс. Нервно сглотнув, я чувствую тяжесть в области живота и легкую дрожь во всем теле.
Это очень нехорошо.
Я пытался избегать ее, и теперь снова стою перед ней. Она как магнит, который притягивает меня и может скрываться за каждым углом, черт возьми.
Я снова залезаю в аптечку, где должно быть то, что я ищу. Ах, вот он. Пинцет.
Я медленно веду Энди к раковине. И стараюсь избегать ее взгляда, пока включаю воду, чтобы промыть ее рану.
– Что произошло?
Я не хотел ничего говорить, хотел просто уйти и оставить ее в покое. И что сейчас?! Видимо, я совсем потерял контроль над собой. Мысленно застонав, я зажмуриваюсь на пару секунд. Затем, держа ее руку под прохладной водой, я осторожно стираю кровь с краев пореза своим большим пальцем.
– Я уронила стакан и порезалась об осколки. Вот и все, что произошло. Не о чем говорить.
Ее голос звучит не так, как обычно, он не дружелюбный, но и не раздраженный или злой, не такой звонкий. Нет, он звучит так, словно у нее был по-настоящему паршивый день. Причем задолго до того, как стекло порезало ее кожу.
Ничего не отвечая, я беру пинцет, убираю ее руку из-под воды и наклоняюсь вперед, чтобы получше разглядеть осколок. Мне требуется две или три попытки, во время которых Энди негромко шипит, но наконец я достаю его.
Так же пинцетом я кладу осколок на край раковины и подставляю руку Энди под струю воды в последний раз, прежде чем закрыть кран и немного смазать порез йодом. Она морщится от боли, и мне приходится слегка удержать ее за руку, когда она инстинктивно одергивает ладонь.
Я разрываю зубами упаковку марлевых компрессов, вытаскиваю один и прижимаю его прямо к ее раскрытой ладони.
– Потерпи немного, – прошу ее я, затем достаю повязку, которую только что положил в карман.
– Я могла бы сделать это сама.
Ее голос все еще немного сдавленный, но на этот раз в нем появляются те резкие интонации, которые мне уже знакомы. Я снова разозлил ее. Она украдкой смотрит на меня из-под своих длинных черных ресниц, и я подавляю желание поправить ее очки, которые немного съехали, но которые идеально подходят ей. Или коснуться ее лица, обнять ее. Честно говоря, есть и другие вещи, которые я хотел бы сделать. Я хотел бы узнать, насколько мягкие эти губы, какие они на вкус. Издаст ли Энди тихий вздох и прикроет ли она глаза, если…
– Я знаю, – сдавленно отвечаю я, пока борюсь со своими желаниями. Мое тело реагирует на них слишком быстро, слишком сильно. Поэтому я сосредоточиваюсь на повязке, которую пытаюсь соорудить, накручивая бинт на ее ладонь, ее большой палец, ее запястье и… Черт!
Глубоко вздохнув, я пытаюсь взять себя в руки. До тех пор, пока вдруг не замечаю небольшие синяки, украшающие ее предплечье. Словно кто-то вылил мне на голову ведро ледяной воды! Волнение сменяется гневом. Мне приходится сдерживать себя, чтобы ничего не сломать. Желательно тому парню, который эти синяки оставил.
– В следующий раз, когда какой-то придурок перегнется через барную стойку и схватит тебя, ударь его в лицо. – Она напряженно смотрит на меня, ее глаза на мгновение расширяются. – Я серьезно. Не пытайся высвободиться, а ударь его по носу кулаком другой руки. Он не будет ожидать этого и отпустит тебя сам, потому что ему будет очень больно. И если повезет, то получится сломать нос. – Я поднимаю руку, вытягиваю ее и быстро демонстрирую движение, которое нужно сделать, прежде чем возвращаюсь к ее ране. Она внимательно следит за мной, но ничего не говорит. Только кивает.
Энди выглядит просто волшебно, когда она сосредоточена или чему-то учится, она… Боже, когда она так смотрит на меня, я едва могу дышать. Все во мне тут же сжимается, и я не знаю, должен ли я убежать или поцеловать ее красивые губы.
Проклятье.
Все хорошо. Я еще могу убраться с ее пути. Пока еще все в порядке.
Когда я наконец закрепляю повязку, то замечаю, как сильно болят от напряжения мои челюсти.
Я постоянно отчетливо слышу ее аромат, и это мешает мне сосредоточиться. Как будто этого мало, я начинаю еще и действительно беспокоиться за нее. Я машинально изучаю все ее изменения в эмоциях и черты ее лица и вдруг осознаю, насколько близко я сейчас от нее. Близко, слишком близко. Это нехорошо. Совсем нехорошо…