Может быть, это "он", тот, о котором она мечтала, которого создала в своём воображении и который даже снился в девичьих снах. Если бы в эти минуты околдованной луною ночи вдруг слетел вопрос, любит ли, — она, наверное, ответила бы: да.
Рука Григория будто нечаянно коснулась руки Валентины. Она не отняла её, не запротестовала. Он приблизился, она почувствовала шальное биение сердца, перехватило дыхание, губы ожёг поцелуй, и послышалось нежное, страстное: "Милая моя…"
Счастливые, радостные, взявшись за руки, они ходили по улицам села. И в эти минуты для них не существовало ничего на свете, кроме их самих и их расцветшей любви.
— Ой, да мне пора уже домой! — вскрикнула Валя, когда они проходили около её дома. Заглянув ещё раз в глаза Григорию, она мягко, неохотно освободила свою руку из его руки, сказала "спокойной ночи" и побежала по дорожке, что вела через заросли вишняка к дому.
Вдруг вернулась, взволнованная, радостная.
— Ты же смотри не забудь завтра про школу и чтоб рассказал о Донбассе так хорошо, как сегодня… — предупредила она, затем обвила руками шею Григория, коснулась губами его щеки и исчезла.
— Завтра… — тихо прошептал оторопевший Григорий.
Да, завтра должны произойти важные события.
Утром зайдёт Карпо Иванович. Разговор будет о шахте. Кто-кто, а он знает горное дело, и не как-нибудь. До войны Карпо Иванович работал в Донбассе бригадиром проходческой бригады. Не один подземный ход прорубил он со своими товарищами. Из рядов Советской Армии он тоже возвратился в шахту и принялся за свою любимую работу. Но его попросили поработать на другом, тоже важном участке — направили в село поднимать сельское хозяйство. И вот с того времени он и налаживает порядок в теклиевском колхозе "Победа".
"А о чём же говорить с Карпом Ивановичем и с другими?" — подумал раздражённо Григорий. Он представил себя в большом школьном зале, где всегда проходят сборы нескольких классов. Вокруг него, куда ни посмотри, знакомые, свои сельские мальчики и девочки; ему даже кажется, что он слышит разноголосый гомон. Сейчас он должен выступить. Да, ещё раз повторить — и на этот раз уже перед детьми — выдуманное им о шахте, о себе…
Григорию стало стыдно. Он вдруг до подробностей вспомнил всё, что происходило с ним в последние сутки: встреча с врачом, разговор с корреспондентом газеты, несуразица, которую он нёс, хвастаясь своими мнимыми шахтёрскими заслугами. Вспомнился и дед Грушка, высокий, сутулый, в белой сорочке, в белых широких шароварах, на голове какая-то старинная с высокой тульёй фуражка; стоит опершись на палку, даже сморщился от смеха. Григорию показалось, что до него и сейчас доносится тот въедливый смех, и он ускорил шаги.
Комнату заливало неровное лунное сияние. Причудливые узоры устилали земляной пол, покрывали стены, домашние вещи и, казалось, обезобразили их. Какой-то момент Григорий стоял, прислушивался. Но нужно спешить. Исполнение задуманного он начал с того, что взял с полки шкафчика фотографию — групповой снимок шахтёров, который вчера снял. В ящике стола разыскал тетрадь со своими записями и положил в карман. Подошёл к спящей матери, поцеловал ей руку, затем поцеловал в висок сестру. Всё делал осторожно, чтоб не потревожить, не разбудить ни мать, ни сестру. Хотел было написать записку — сообщить, куда выбывает. Но передумал. Решил, с дороги даст телеграмму, а уже когда прибудет на шахту, напишет подробно обо всём в письме. Напишет и Вале, или лучше пусть она приедет к нему в Донбасс, и там он ей расскажет всю правду про эту нехорошую историю, которая произошла с ним. Подхватил чемодан и вышел из избы.
Село утопало в серебристой мгле. Тихо. Слышно, как в саду на землю падали яблоки, осыпались сливы, казалось, что кто-то едва слышно шевелит листьями деревьев. Вдруг из степной дали долетел нарастающий рокот мотора.
"Попутная. Наверное, грузовая, — подумал Григорий, — не прозевать бы". Он решительно прибавил шаг и вскоре очутился на дороге, что вела к станции.
1950
Из прошлых дней
Миновали годы… Я снова на том месте, где вихрила моя молодость, где, собственно, по-настоящему началась моя трудовая жизнь.
Здесь всё мне знакомое, дорогое, родное. Присматриваюсь. Узнаю. Сравниваю с тем, что было тогда, и, словно морские волны, накатывают воспоминания…
То были дни, когда страна только что вышла из тяжёлых боёв с врагами и поднималась из руин. Уже отстраивалась и наша степная шахта № 2, обновлялся, прихорашивался посёлок, над степью по-весеннему зазвенели радостные песни.
Старшие мои друзья пошли в забой добывать уголь. А я стал грузчиком. Эта работа не требует большого умения, была бы сила и кое-какая сноровка. На железнодорожном пути стояли с раскрытыми дверями вагоны. Я и мой напарник Костя сноровисто, в один миг, подхватываем наполненные углём носилки и взбегаем по прогибающейся доске.
— Давай! Влево!
Или:
— Уголь вправо! — командует Костя.
— Есть!.. — отвечаю коротко.
Носилки с размаха подымаются вверх, на лету переворачиваются набок и падают точно в нацеленное место, Угольная гора вырастает и вырастает. И так, пока не наполнится вагон.
Мы работаем у самого дальнего крыла эстакады. За сто метров от нас работает воздуходувка, гремят покрытые угольной пылью решётки сортировки, из откатки долетает перезвон вагонеток, голоса людей. А здесь, у подножья террикона и под эстакадой, спокойно, тихо. Кроме нас" грузчиков, сюда мало кто и заходит.
Я и Костя работаем здесь уже около месяца. Мы знаем всех грузчиков, всех, кто трудится на шахтном дворе.
Так что мы сразу заметили появление постороннего человека около эстакады.
Это была старая женщина. Она является почти каждый день. И, что удивительно, приходит сюда именно тогда, когда эшелон с углём должен отправиться с шахтного двора и мчать в назначенную ему далёкую — дорогу. Она бродит между вагонами, будто ей крайне необходимо за всем здесь проследить.
Нас, разумеется, заинтересовало, кто она такая. И мы узнали — старушка эта из шахтёрского посёлка. Зовут её Морозихой. Недавно прибыла сюда откуда-то из Полтавщины. Здесь, на шахте, работает её сын. Но всё, что мы узнали, не давало нам разгадки — почему так ведёт себя эта женщина.
Бывали дни, когда Морозиха приходила к нам с шахтного двора вся в угольной пыли и заметно уставшая. Тогда мы догадывались: сработала где-то на сортировке или около ствола, или на откатке.
Особенно интересно было наблюдать за Морозихой в тот момент, когда отправляется эшелон, — она, как заворожённая, стояла на перроне, подтянутая, торжественная. Это нас удивляло, так как мы хорошо знали: там, в вагонах, ничего нет, кроме угля.
Мы загружаем последний вагон, и на этом наша работа сегодня заканчивается.
— Добиваем норму, Павло, добиваем… — сказал довольным голосом Костя, обращаясь ко мне.
Я тоже рад нашему успеху. Мы выполнили норму до срока и через несколько минут будем свободны.
Наконец вагон загружен. Отбрасываем в сторону носилки. Они сегодня нам уже не нужны. Пусть теперь кто-то другой поднатужится.
Я и Костя уже готовы идти домой. Но нам нужно вписать в журнал учёта нашу работу. А тут, как назло, нет десятника.
Сегодня я настроился махнуть на прогулку в лес, который виднеется за терриконом.
Костя тоже с нетерпением рвётся домой. У него, как он говорит, "день домашнего аврала". Нужно починить забор и "поковыряться" на огороде.
Да если бы мы даже никуда и не спешили, кто имеет право нас задерживать? Мы же своё уже сделали!
С нетерпением ждём десятника. А день плывёт такой чудесный, погожий. Лучи полуденного солнца как раз над нами. Я и Костя укладываемся в тени пустого вагона.
Вдруг на дороге со стороны шахты увидели Морозиху. Она спешила к эшелону. Шла вдоль вагонов, осматривала их, наверное считала, сколько загружено, на ходу подобрала несколько кусков угля и бросила на открытую платформу.